Страница 26 из 84
Непобедимые! Чунга! Твою мать, как быстро летит время! Скорее всего, братья Леон, Хосефино и Бонифация уже умерли, от них осталось только воспоминание. Как печально.
Литума шагал почти что в потемках: после Клуба Грау в районе Буэнос-Айрес фонари попадались все реже. Он шел медленно, спотыкаясь на выбоинах в асфальте; дома были сначала двухэтажные, с садиками, но чем дальше от центра, тем ниже и беднее они становились. По мере того как Литума продвигался к своему пансиону, дома сменялись хижинами, неказистыми строениями со стенами из сырцового кирпича, балками из рожкового дерева и жестяными крышами — на немощеных улицах, где редко встретишь автомобиль.
По возвращении в Пьюру, прослужив много лет в Лиме и в сьерре, Литума обосновался в военном городке, где полицейские имели право проживать наравне с армейскими офицерами. Но скученность этой общей жизни не пришлась ему по душе. Это было как будто продолжение службы: он видел тех же людей и говорил с ними о том же самом. Поэтому через полгода сержант перебрался в дом четы Кала́нча — они держали четыре комнаты для постояльцев. Домик был небогатый, спальня Литумы — крохотная, зато он и платил мало, и чувствовал себя человеком независимым.
Когда он пришел, супруги Каланча смотрели телевизор. Муж раньше работал учителем, жена служила в муниципалитете. Оба давно уже вышли на пенсию. В стоимость проживания входил только завтрак, однако по просьбе жильца Каланчи могли заказать и обед, и ужин в соседней харчевне, где готовили вполне сносно. Сержант на всякий случай поинтересовался, помнят ли они маленький бар рядом со стадионом, в котором заправляла женщина, немного смахивающая на мужчину, по имени — или по прозвищу — Чунга. Супруги посмотрели на него растерянно и покачали головой.
В ту ночь Литума долго не мог уснуть, он как будто заболел. Будь проклят тот час, когда ему пришло в голову рассказать капитану Сильве про Хосефино. Теперь сержант был твердо уверен, что сутенер рисовал не паучков, а что-то другое. А прошлое ворошить — нет ничего хуже. Литуме было теперь больно вспоминать свою юность — в его-то возрасте (ему было под пятьдесят), с его одинокой жизнью, со всеми несчастьями, которые с ним приключились, с той идиотской русской рулеткой, с годами тюрьмы, с потерей Бонифации, от воспоминаний о которой во рту становилось горько.
Литума в конце концов заснул, но спал плохо, с кошмарами, которые наутро превратились в какие-то чудовищные, пугающие образы. Он умылся и позавтракал; еще не пробило семь, а сержант уже вышел на улицу и отправился туда, где когда-то, как подсказывала ему память, находился бар Чунги. Сориентироваться было непросто. В памяти Литумы эти места оставались ближним пригородом Пьюры: утлые хибарки из глины и тростника, воздвигнутые прямо на песке. Теперь здесь появились улицы, бетон, дома из качественных материалов, фонарные столбы, тротуары, машины, школы, автозаправки, магазины. Как все переменилось! Бывший пригород вошел теперь в состав города, и ничто здесь не напоминало того, что сохранила память Литумы. Полицейский попробовал навести справки у местных жителей — причем подходил только к людям пожилым, — но все было впустую. Никто не помнил ни сам бар, ни Чунгу — многие здесь даже и пьюранцами-то не были, а спустились в город из сьерры. У Литумы появилось нехорошее ощущение, что память его подводит: ничего подобного никогда не существовало, все это были призраки, чистейший плод его воображения. И эта мысль его пугала. Часа через два Литума отказался от дальнейших поисков и пошел в центр города. Было жарко, и, прежде чем вернуться в комиссариат, сержант выпил на углу стакан лимонада. Улицы давно уже наполнились шумом, легковыми машинами и автобусами, ребятишками в школьной форме, продавцами лотерейных билетов и безделушек, криком расхваливавшими свой товар, потными торопливыми пешеходами, от которых на тротуарах было не протолкнуться. И вот тогда-то память вернула Литуме название улицы и номер дома, где жили его двоюродные братья: Морропон, дом 17. В самом сердце Мангачерии. Прикрыв глаза, Литума увидел облупившийся фасад одноэтажного домика, зарешеченные окна, горшки с цветами из воска и старую чичерию, над которой на бамбуковом шесте развевался белый флаг — в знак того, что здесь наливают холодную чичу.
Литума добрался на мототакси до проспекта Санчеса Серро, и вот, исходя потом, который заливал лицо и струился по спине, он пустился по стародавнему лабиринту улиц, переулков, тупичков и пустырей, которым когда-то была Мангачерия, район, обязанный — как говорили — своим названием тому историческому факту, что в колониальные времена его населяли рабы-мальгаши, вывезенные с Мадагаскара. Теперь здесь тоже все переменилось: очертания, люди, материалы, цвет. Земляные улицы заасфальтировали, возвели новые дома из кирпича и бетона, были здесь и высотные здания, и электрические фонари, на улицах не осталось ни единой чичерии, не было осликов — только бродячие собаки. Хаос уступил место порядку, прямым параллельным улицам. Ничто здесь больше не соответствовало воспоминаниям Литумы-мангача. Район обрел пристойный облик, сделался неинтересным и безликим. Но улица Морропон осталась на месте, и на ней стоял дом 17. Вот только на месте домика братьев Леон Литума обнаружил большую автомастерскую с вывеской: «Здесь продаются запчасти ко всем маркам легковых автомобилей, грузовиков и автобусов». Он вошел внутрь, в просторное сумрачное помещение, пропахшее машинным маслом, и увидел полуразобранные моторы и кузова, услышал звуки сварки, разглядел четырех рабочих в синих комбинезонах, склонившихся над деталями машины. По радио играла музыка сельвы, песенка «Девушка из Контаманы»[39]. Литума вошел в комнатку-офис с гудящим вентилятором. За компьютером сидела совсем молоденькая девушка.
— День добрый, — сказал Литума, снимая фуражку.
— Чем могу быть полезна? — Девушка смотрела на него с легким беспокойством, как обычно и смотрят на полицейских.
— Я собираю сведения о семье, которая жила здесь раньше, — объяснил сержант, обводя помещение рукой. — Когда на этом месте была еще не мастерская, а жилой дом. Их фамилия была Леон.
— Насколько я помню, здесь всегда находилась автомастерская, — ответила секретарша.
— Вы слишком молоды, а потому и помнить не можете, — возразил Литума. — Но быть может, ваш хозяин что-нибудь знает.
— Если хотите, можете его подождать. — Девушка указала полицейскому на стул. Внезапно лицо ее просияло. — Ай, какая же я дура! Ну конечно! Фамилия владельца нашей мастерской — именно Леон. Дон Хосе Леон. Он наверняка сможет вам помочь.
Литума мешком опустился на стул. Сердце его билось часто-часто. Дон Хосе Леон. Твою мать! Да это же он, его двоюродный брат! Это может быть только непобедимый, кто же еще?
Литума сидел как на раскаленных углях. Минуты казались ему нескончаемыми. Когда Хосе Леон, непобедимый, наконец пришел в мастерскую, Литума тотчас же его узнал — несмотря на то что Хосе превратился в грузного пузатого мужчину с седыми прядками там, где еще остались волосы, и одевался он теперь как белый: пиджак, рубашка с галстуком, блестящие, как два зеркала, туфли. Растрогавшись, полицейский вскочил и раскинул руки для объятия. Хосе не узнал Литуму и теперь удивленно разглядывал, наклонившись вперед.
— Я вижу, ты не понимаешь, кто перед тобой, братец, — сказал Литума. — Неужели я так переменился?
Лицо Хосе расплылось в широкой улыбке.
— Глазам не верю! — воскликнул он, тоже раскидывая руки. — Литума! Вот так сюрприз, братец. Столько лет прошло, че гуа!
И тогда, на глазах у изумленных рабочих и секретарши, начались объятия и хлопки по спине. А потом двоюродные братья долго рассматривали друг друга, улыбаясь и откровенно радуясь встрече.
— Найдется у тебя время для чашечки кофе, братец? — спросил Литума. — Или тебе удобнее поговорить попозже или завтра?
— Сейчас я быстренько покончу с парой неотложных дел, и мы с тобой отправимся вспоминать времена непобедимых, — пообещал Хосе, еще раз хлопнув брата по спине. — Присядь, Литума. Я освобожусь — глазом не успеешь моргнуть. Вот радость-то, братишка!