Страница 130 из 133
После обедни народ толпой повалил домой. Войтову окружили писарь, и учитель, да еще винокур из дальней деревни, и Антеку уже не удалось ее увидеть.
Дома мать подала мальчикам отличную похлебку, заправленную молоком, и большие пироги с кашей. Но сегодня Антек едва прикоснулся к любимым кушаньям. После обеда он убежал в горы, растянулся на самой высокой вершине и стал глядеть на хату войта. Однако видел он оттуда только соломенную крышу и легкий голубой дымок, медленно поднимавшийся из побеленной трубы. Ему почему-то стало так тоскливо, что он уткнулся лицом в старую сермягу и заплакал.
Впервые в жизни он осознал свою бедность.
Хата у них была самая убогая во всей деревне, а поле самое плохое. У матери его было, правда, свое хозяйство, но ей постоянно приходилось наниматься к чужим, и ходила она чуть ли не в лохмотьях. Его в деревне считали пропащим, который, неизвестно почему, ест чужой хлеб. А сколько раз его избивали, сколько раз натравливали на него собак!..
Ох, как далеко ему было до учителя, до винокура и даже до писаря! Они-то могли, когда бы им ни вздумалось, приходить к войту и разговаривать с войтовой! Но Антек о многом и не мечтал. Он жаждал только, чтобы еще хоть раз, единственный и последний раз в жизни войтова оперлась рукой о его плечо и посмотрела ему в глаза так, как тогда, в костеле. В этом взгляде ее он увидел что-то чудесное, как молния, которая раскрывает на миг глубь неба, исполненную тайн. Если бы кому-нибудь удалось разгадать их, он узнал бы все, что только есть на этом свете, и стал бы богатым, как король.
Тогда, в костеле, Антек не успел как следует вглядеться в то, что промелькнуло в глазах войтовой. Он был застигнут врасплох, ослеплен и упустил счастливый случай. Но если бы она захотела еще раз так посмотреть на него!..
Ему чудилось, что он увидел промелькнувшее счастье, и он затосковал. В нем проснулось дремавшее сердце, и от муки оно словно расширилось. Весь мир предстал теперь перед ним совершенно иным. Долина стала тесной, горы низкими, а небо как будто опустилось и уже не влекло его к себе, а давило на него. Антек спустился с горы, точно пьяный: он не помнил, как очутился на берегу Вислы, и, глядя на бурлящие водовороты, чувствовал, как что-то манит его к ним.
Любовь — он даже не знал еще этого слова — налетела на него, как буря, разбудила в душе его страх, тоску, изумление… да разве он знал, что еще?..
С той поры он каждое воскресенье ходил в костел к обедне и с трепетом ждал, не появится ли войтова, не положит ли опять, как тогда, руку ему на плечо и не посмотрит ли ему в глаза. Но случайности не повторяются, к тому же внимание войтовой всецело поглотил теперь винокур, молодой и здоровый мужчина, приезжавший сюда из дальней деревни… на богослужение.
И вот у Антека явилась счастливая мысль. Он решил вырезать красивый крестик и подарить его войтовой. Может быть, тогда она посмотрит на него и излечит от тоски, которая так его грызет.
За их деревней на распутье стоял странный крест. У подножья его обвивала повилика, немного повыше были изображены лесенка, копье и терновый венец, а вверху слева к перекладине была пригвождена одна рука спасителя: всю остальную часть фигуры кто-то украл — верно, для колдовства. Вот этот крест и должен был послужить Антеку моделью.
Он стругал, переделывал и начинал сызнова вырезать свой крестик, стараясь сделать его прекрасным и достойным войтовой.
Между тем на деревню обрушилось несчастье. Висла вышла из берегов, прорвала плотину и уничтожила прибрежные посевы. Для всех это было тяжелым бедствием, но больше всех пострадала мать Антека, в ее хату пришел голод. Надо было идти на заработки: стала ходить и она, бедняга, и Войтуся отдала в пастухи. Но этого все равно не хватало. Антек, не желавший браться за крестьянскую работу, был для нее теперь поистине обузой.
Старый Анджей, видя их нужду, стал настаивать, чтобы Антек пошел в люди:
— Ты парень смышленый, сильный, насчет ремесла ловкий — ступай в город. Там чему-нибудь научишься да еще матери будешь помогать, а здесь ты последний кусок хлеба у нее отнимаешь.
Антек побледнел при мысли, что ему придется покинуть деревню, не повидавшись хотя бы еще раз с войтовой. Но он понимал, что другого выхода нет, и только попросил, чтобы ему разрешили пробыть дома еще несколько дней.
С удвоенным рвением принялся он за резьбу, и крестик получился очень красивый: у подножья была вырезана повилика, повыше — символы муки, а на левой перекладине — рука спасителя. Но когда он закончил работу, у него не хватило мужества пойти к войтовой и преподнести ей свой дар.
Мать за это время починила его одежду, взяла в долг у шинкаря Мордки рубль — сыну на дорогу, позаботилась, чтобы в котомке у него лежали хлеб и сыр, и наплакалась вдоволь. А Антек все медлил и со дня на день откладывал свои уход.
Это вывело наконец из терпения кума Анджея, и однажды в субботу он вызвал Антека из хаты и сурово молвил:
— А не пора ли тебе опомниться, парень? Ты что же хочешь, чтобы родная мать из-за тебя с голоду и от тяжелой работы померла? Ты вон по целым дням бездельничаешь, а ей ведь не заработать своими старыми руками на себя да на такого, как ты, верзилу…
Антек поклонился ему в ноги:
— Я бы давно уже ушел, да жаль мне своих покидать.
Однако не сказал, кого ему больше всего было жаль.
— Ого! — воскликнул Анджей. — Грудной ты ребенок, что ли, без матери прожить не можешь? Парень ты хороший, слов нет, но такой лентяй, — что рад бы до седых волос у матери на шее сидеть. Вот что я тебе скажу: завтра воскресенье, мы все будем свободны и проводим тебя. Стало быть, после обедни поешь — и в путь-дорогу. Нечего тут тебе сидеть сложа руки. Ты лучше меня знаешь, что я верно говорю.
Антеку пришлось смириться, и, вернувшись в хату, он сказал, что завтра уйдет в люди — искать работу и учиться. Бедная мать, глотая слезы, стала собирать его в дорогу. Она дала ему старую котомку, единственную в хате, и холщовый мешок. В котомку она положила кое-что из еды, а в мешок — напильники, молоток, долото и другие инструменты, которыми Антек в течение стольких лет вырезывал игрушки.
Наступила ночь. Антек улегся на жесткой лавке, но не мог уснуть. Приподняв голову, он глядел на догоравшие угли, прислушивался к отдаленному лаю собак и наполнявшему хату пенью сверчка, который стрекотал над ним так, как стрекочут кузнечики над заброшенной могилой его маленькой сестры Розалии.
Вдруг он услышал какой-то шорох в углу. Это мать его тоже не могла уснуть и тихонько всхлипывала…
Антек укрылся с головой сермягой.
Когда он проснулся, солнце стояло уже высоко. Мать, видно, давно поднялась и дрожащими руками ставила горшки в печку.
Потом все вместе сели за стол завтракать и, перекусив, отправились в костел.
У Антека на груди под сермягой был спрятан крестик. Он поминутно ощупывал его, беспокойно оглядываясь, не идет ли войтова, и с тревогой обдумывая, как же вручить ей подарок.
Войтовой в костеле не было. Антек, стоя на коленях, машинально произносил слова молитвы, но, что он говорил, не понимал… Звуки органа, пение молящихся, звон колокольчиков и собственные страдания слились в душе его в одну неистовую бурю. Ему казалось, мир сотрясется до основания в ту минуту, когда он покинет эту деревню, этот костел и всех, кого он любил.
Но в мире все было спокойно, только сердце его разрывалось от горя.
Вдруг орган затих, и люди склонили головы. Антек очнулся и поглядел вокруг. Как тогда, так и сейчас, подняли святые дары, и, как тогда, на скамье перед главным алтарем сидела войтова.
Антек рванулся; протискиваясь сквозь густую толпу, он пополз на коленях к скамье войтовой и наконец очутился у ее ног. Сунув руку за пазуху, он достал крестик. Но мужество оставило его, голос пресекся, и он не мог вымолвить ни слова. Тогда, не решаясь отдать крестик той, для которой он вырезывал его целых два месяца, он повесил свое изделье на гвоздик, вбитый в стену, рядом с скамьей. В эту минуту вместе с деревянным крестиком он принес в жертву богу и свою тайную любовь, и свое неверное будущее.