Страница 17 из 58
Напарник коротко махнул рукой, мы тронулись с места и направились к пикапу. Но не рядом, а немного растянувшись — методика, которой начали овладевать только недавно. У машины Берни достал тоненький фонарик и посветил сначала в окна, затем в багажное отделение.
— Никого нет дома, — заключил он, обошел пикап, направил лучик света на номерной знак и наклонился. — Запомнить легко: «Джокко-1». — Он разогнулся и посмотрел на холм. — Можешь сказать, почему нельзя назвать это ночью?
Мне ничего не пришло в голову. Мы направились обратно по колее к машине. Я понюхал куст — здесь побывал койот, но довольно давно. Задрал ногу, пометил куст и, пока поливал, смотрел в темно-багровое небо, по которому медленно летел, моргая огнями, самолет. Увлекательное зрелище, оно меня отвлекло, и я чуть не пропустил хруст жестких подошв по земле. Я обернулся — ох, не слишком ли поздно? — из-за скалы появился огромного роста парень и быстро подкрадывался к Берни. Я бросился к нему. Напарник, наверное, меня услышал и повернулся в тот самый момент, когда великан замахнулся каким-то предметом, скорее всего бейсбольной битой. Берни перехватил его руку, но лишь немного изменил направление удара, и бита с отвратительным звуком угодила ему сбоку по голове. Напарник осел на землю. Великан снова замахнулся битой, которую держал обеими руками, словно колол дрова. Я прыгнул и со всего размаху налетел ему точно на спину. Но что это? Он не упал? Все валятся вперед, когда я так наскакиваю. А этот устоял, только покачнулся. Затем извернулся, махнул битой и ударил мне в плечо. Я потерял равновесие и покатился на землю, а великан снова занялся Берни, собираясь обрушить на него биту.
Я опять прыгнул, хотя это был не лучший мой прыжок, потому что одна нога плохо слушалась, но все-таки налетел на него, на этот раз сбоку. Сумел поймать его руку в пасть и не колеблясь сжал челюсти. Большинство людей в такой ситуации кричат, и этот вскрикнул, но скорее от злости, чем от боли. К тому же рука, в которую я вцепился, была не та, что держала биту. Великан попытался вывернуться. Я висел на нем, погрузив зубы в плоть, и ощущал вкус крови. Он поднял биту одной рукой. У него были бачки, нос с горбинкой и злые глаза, на голове повязана бандана в горошек. Я посмотрел прямо в эти злые глаза и, наверное, поэтому не заметил, как стала опускаться бита. А когда заметил, было слишком поздно.
Следующее, что помню: я лежу на земле, а незнакомец, отбросив биту и держась за руку, удирает к пикапу.
Я поднялся и, испытывая головокружение, побежал за ним, но не резво, как обычно, из-за того, что он сделал с моим плечом. Когда он открыл дверцу и забрался в машину, я был уже рядом и нацелился на его ногу. Но не тут-то было — он шарахнул меня дверцей и попал в больное плечо. Я рухнул на землю. Дверца захлопнулась перед моим носом, мотор взревел, и пикап, подняв облако темно-багровой пыли, круто, юзом развернулся и умчался по дороге. Я поднялся и побежал за ним, скорее не побежал, а потрусил, наверное, даже прихрамывая. Но таким образом, если бы потребовалось, я мог двигаться всю ночь. И так бы и поступил, если бы не Берни, которой лежал у дороги. Я замер и повернул назад.
Берни лежал на спине и не двигался. Глаза были закрыты. Я почуял кровь и увидел, как она блестит на виске, но ее натекло не много. Я постоял рядом, подождал, а затем пронзительно, на высокой ноте тявкнул. Это вышло как-то само собой. Потом еще и еще. Ткнулся мордой ему в грудь и услышал, что сердце бьется. Хороший знак. Во время прошлых расследований мне пару раз приходилось наблюдать человеческую грудь без сердцебиения. Я лизнул напарника в лицо. Ну же, Берни, очнись. Очнись, старина. Я перестал лизать и сидел, тяжело дыша. Но что это? Стон, очень тихий. Давай же, старина! Я снова лизнул его в лицо.
Берни опять застонал, на этот раз громче. Его веки, словно трепещущие крылья бабочки, задрожали и поднялись. Глаза напарника меня напугали: они были похожи на глаза людей без сердцебиения, например, несчастной Аделины ди Боргезе, — но затем неописуемым образом изменились, в них будто зажегся свет, хотя они и не стали светлее, и Берни сделался самим собой.
— Привет. — Его голос был таким слабым, что я едва расслышал. — Чет?
Да, это я, Чет, просто и ясно.
— Ты в порядке? — спросил напарник.
Я? Прекрасно себя чувствую — если не совсем тип-топ, то почти. Я снова лизнул его в лицо. Берни издал какой-то звук — может быть, и стон, но с примесью смеха, и его лицо сморщилось, как обычно морщатся лица людей, когда их лижут.
— Ох, — вырвалось у напарника.
«Ох»? Неужели я сделал ему больно? Нет-нет! Я попятился.
— Это не ты, приятель. Резкие движения не самое лучшее в моем положении… — Берни поднял голову, и его лицо исказилось от боли, его как будто скрутило жгутом. Но он все-таки попытался встать. Приподнялся на локтях и огляделся.
— Сукин сын сбежал.
Я гавкнул. Познакомился с этим сукиным сыном, теперь никогда не забуду.
Берни сел. По лицу вновь пробежала тень боли, но он ее поборол. Положил мне руку на плечо и оперся, собираясь встать на ноги. Но это оказалось больное плечо, и я невольно отдернулся.
— Чет, что с тобой? — Берни очень осторожно, едва касаясь, ощупал мое плечо, и его лицо изменилось — оно было таким же выразительным и пугающим, как от боли, только это была ярость. Я почти никогда не видел напарника таким.
— Не беспокойся, его дни сочтены, — пообещал он.
Что мне беспокоиться? Я ничуть не беспокоился. Полностью доверял Берни.
Он поднялся, сам, без моей помощи. Наверное, ему было больно, но он этого не показал. Его лицо совершенно побелело, только под глазами залегли глубокие тени. Он слегка покачнулся, сгорбился, упершись ладонями в колени, и его вырвало.
Ох, Берни! Раньше я никогда не видел, чтобы его тошнило. Почему-то и к моему горлу подкатила тошнота. Я не хотел, чтобы напарник видел, как меня рвет, и забежал за скалу. На земле возникла пахнувшая «Читос» лужица. Возникло желание проглотить все снова, но я, сам не зная почему, удержался. Вместо этого вышел из-за скалы и, возвращаясь к Берни, уже почти не хромая, обнаружил бейсбольную биту. Остановился и гавкнул.
Берни подошел — очень медленно, как наш сосед старик Гейдрих, который, прогуливаясь по своей лужайке, еле волочит обутые в домашние тапочки ноги. Домашние тапочки — предмет моего постоянного интереса, но обсудим это как-нибудь в другой раз. Или уже обсуждали? Берни не очень уверенным движением подобрал биту и посветил фонариком.
— Луисвиллская фирменная бита модели Уилли Макковея, дорогого стоит. — Я не понял ничего из того, что он сказал. Напарник посмотрел на меня. — Надеюсь, этот тип не воспользовался битой против тебя. — Он погладил меня по голове и добавил: — Все-таки, наверное, воспользовался… — Это я понял.
Мы направились к «порше», но ни один из нас не был способен передвигаться в своем лучшем темпе. По пути я заметил лежавший на земле клочок ткани. Подошел и обнюхал. Эге, да это бандана в горошек того великана, вся пропитана его запахом, и вовсе не таким приятным, как у Берни. Мерзким, несвежим, смешанным с другим, тоже мне знакомым. Где же он мне недавно попадался? Точно: сильный, незабываемый — это был запах из клетки Пинат. Я подобрал бандану.
— Что ты там нашел? — спросил Берни.
Я положил бандану к его ногам.
— Отличная работа, — похвалил напарник и достав из кармана пластиковый пакет, запечатал в него бандану. Затем навел луч фонарика. — Пятно крови? Ты его порвал, Чет?
Сзади повеяло легким ветерком, и я не сразу догадался, что это от хвоста. Да, я его порвал. Мы пошли к машине бок о бок, и наша походка хоть немного да обрела обычную пружинистость.
Мы едем домой? Я так считал, пока не увидел большого деревянного ковбоя перед «Драй-Галч стейк-хаус». Люблю «Драй-Галч» и люблю деревянного ковбоя с его лассо и шестизарядным револьвером — этого парня видно издалека. Но дело сейчас не в этом. Дело в том, что когда мы направлялись домой, то сворачивали еще до вывески, а теперь не свернули. Почему? Машин на шоссе почти не было — значит, час был действительно поздний. Берни выглядел усталым, и его лицо в свете приборной доски показалось мне зеленоватым. К тому же у него на лбу пролегла зигзагообразная морщина, которую я раньше не видел.