Золото

«Эх, скорее бы был готов тот аэродром! Отправить раненых, эвакуировать ценности, отослать эти дьявольские шарики и развязать себе руки! Налегке проще решить любую боевую задачу. Так, так, так… Что же они затеяли? Блокада? Но ведь партизанские диверсанты и подрывники продолжают просачиваться лесами. Боевая работа на железных дорогах и грунтовых магистралях не прекращается… Нет, тут что-то другое… Да ещё и эти шарики… И почему подкова, а не замкнутый круг? — Рудаков тёр ладонью шишковатый упрямый лоб, пощипывал латунную щетину усиков. — Тут что-то другое. Но что, что? Как это угадать?»

На следующий день, уже затемно, пришёл Николай. Он доложил командиру, что аэродром почти готов. Утром, засветло, сделают последние зачистки, и можно будет принять связные и санитарные самолёты. Работы на аэродроме предполагалось закончить лишь через неделю, и сообщение Железнова было приятной неожиданностью.

Сдержанный Рудяков обнял и крепко, по-русски, со щеки на щеку, расцеловал молодого партизана. Сразу же повеселев, он приказал адъютанту немедленно готовить рацию для большой ночной работы и заодно попросил принести флягу спирту из своего неприкосновенного запаса. Положив её перед Николаем, командир сел писать сообщение на Большую землю. Вскоре он, однако, заметил, что герой дня к спирту не притрагивается, понуро сидит на скамье, уставившись глазами в пол, и лицо у него расстроенное.

— Ты чего нос повесил?

— Все в порядке, товарищ командир. Разрешите идти? — сказал партизан, точно просыпаясь.

— А выпить? Ведь заслужил!

— Спасибо, в другой раз.

— Ну, иди.

Николай повернулся и медленно направился к выходу.

Рудаков взял флягу, потряс её и, покрепче завинтив горлышко, задумчиво отложил в сторону. Он хорошо разбирался в людях, а Железнова знал с детства, и он понял, что какая-то необычная забота, может быть даже горе, угнетает молодого партизана. «Заболел, что ли?» И по старой парткомовской привычке не забывать даже мелочей, когда речь идёт о человеке, Рудаков мысленно заметил себе для памяти, что надо при случае «исповедать» молодого партизана.

21

Наскоро перекусив, командир отправился к шалашу, где уже попискивала по-комариному рация. Пока искали связь с Москвой, Рудаков через адъютанта передал приказание, чтобы снарядили несколько подвод для перевозки раненых на аэродром. Потом адъютант был послан за медсестрой Волковой. «Что же ещё? Кажется, все!» Рудаков устало присел на пенёк возле шалаша, потянулся так, что захрустели суставы, и с удовольствием закурил.

В мирное время, возвращаясь бывало из депо после работы или с затянувшегося собрания, любил он зайти в палисадник перед домиком и, вдыхая неистовый ночной аромат табаков, резеды и левкоев, выкурить папиросу-другую, подытожить прожитый день, обдумать день завтрашний.

Эту привычку Рудаков принёс и в партизанский лес, в жизнь, полную неожиданностей и опасностей. И сейчас, хотя в прошлую ночь ему не удалось и прилечь, а рядом радист, пощёлкивая ключом, искал позывные Большой земли, командир, как бывало, поддался обаянию ночи, погожей, звёздной и уже прохладной. Неподалёку во тьме, переступая с ноги на ногу, сонно вздыхали кони. В дальнем конце лагеря пиликала гармошка, такая неожиданная и милая в этом насторожённо притихшем лесу, и откуда-то, должно быть от кухонь, приглушённо звучали мужские голоса и рассыпчатый женский смех. Жизнь шла своим чередом.

Все это напоминало мирные дни, казавшиеся теперь Рудакову далёкими и милыми, как юность. Улыбаясь, он жадно вдыхал густые ароматы осеннего леса с той же радостью, с какой в молодости, ещё будучи кочегаром, он иногда, разгорячённый, усталый, поднявшись на груду угля, подставлял всего себя влажным порывам ночного ветра.

Рудаков не слышал, как подошла Муся. Она подчеркнуто пристукнула каблуками и, подбросив руку к виску, с видимым удовольствием отчеканила:

— Товарищ командир отряда, по вашему приказанию партизанка Волкова явилась!

Рудаков поднял глаза и не сразу отозвался:

— Садись вот на траву, партизанка Волкова. Садись и признавайся: по Большой земле скучаешь?

Муся не ответила. Стоя навытяжку, она старалась угадать, что сулит ей этот ночной вызов.

— Ну, что ж молчишь? На завтра с Большой земли самолеты запрашиваю. Готовьте раненых к эвакуации. Осторожно, под охраной, перевозите в район нового аэродрома. Ежели самолёты пообещают, до рассвета перевозку нужно закончить. И чтобы у меня тихо возить, без шуму.

— Есть эвакуировать раненых на аэродром! — обрадовано отозвалась Муся, снова старательно щёлкнув каблуками.

Значит, ничего особенного! Значит, её оставляют и смутные опасения последних дней были ложной тревогой!

— Разрешите идти?

— Постой, куда торопишься? Ночи теперь длинные, успеете, — остановил её Рудаков. Он любил приберегать добрые вести к концу беседы. — И ещё вот что: складывай свои пожитки. За тобой придёт особый самолёт, вооружённый. Ценности повезёшь. Понятно?

Девушка продолжала стоять. Темнота скрывала её лицо. Рудаков не увидел, скорее почувствовал, что его слова не обрадовали, а, пожалуй, смутили или даже опечалили медсестру.

— Товарищ командир, разрешите мне остаться в отряде, — тихо попросила Муся.

Вот тебе раз! Что это? Уж второй человек за ночь так странно отвечает на приятные слова! Рудаков сопоставил эти два случая, и внезапная догадка мелькнула у него. Он даже свистнул. Но прежде чем он успел уточнить её, радист, освещаемый голубыми вспышками электрических искр, с лёгким треском вылетавших из-под ключа, радостно крикнул из шалаша:

— Большая земля!

Рудаков направился к рации. На ходу он успел сердито обронить:

— Исполняйте приказ, партизанка Волкова!

22

До самого рассвета Муся эвакуировала раненых. Николай напросился в проводники, заявив Рудакову, что ночью никто не найдёт дорогу к аэродрому. А уж он-то её знает!

Коня с первой подводой Николай сам вёл под уздцы. Путь проходил по высохшему торфяному болоту. Вернее, никакого пути не было — двигались целиной, по азимуту. В некоторых местах фуры так бросало, что раненых приходилось вести под руки, а тех, кто не мог ходить, перетаскивать на носилках. Кони с трудом тянули даже порожние повозки. Николай брал раненого на закорки и без единой остановки ровным, размашистым шагом спортсмена переносил через непроезжий участок.