Золото

— А я думала, Машенька, что ты и прощанье проспишь. Я ведь опять в путь собираюсь. Назад пора… Налейте-ка мне, Анна Михеевна, ещё кружечку. Что-то разохотилась я на чай. Соскучилась, что ли?

Матрёна Никитична успела, должно быть, уже побывать в бане. Смугловатая кожа её лица приобрела шелковистый оттенок, брови выделялись теперь блестящими полукружиями, словно выписанные смолой. Волосы, аккуратно уложенные тем же широким венцом, стали пышнее.

«Прощаться? В какую дорогу?» — не сразу поняла Муся.

— Опять в этот ужас? Зачем? Оставайтесь здесь.

— Что ж поделаешь, Машенька, люди-то, хозяйство-то ждут ведь! Мы со свёкром — двое коммунистов на весь Коровий овраг.

— Обойдутся… Оставайтесь, родная…

— Ах ты, чудачка моя! Зачем оставаться-то? Я своё сделала — тебя довела, это вот, — она махнула рукой в сторону ценностей, лежавших на прежнем месте и только прикрытых какой-то тряпицей, — это вот в верные руки сдала, совесть у меня чиста. Теперь к ребятишкам, к моим маленьким… Заждались, истосковались, небось, милые мои… Они мне, Машенька, каждую ночь снятся, зовут меня, руки ко мне тянут. Я только тебе не рассказывала.

— Ну и я, и я с вами! Вместе шли, вместе и вернёмся. Муся спрыгнула с кровати. Теперь она была полна весёлой решимости.

— Одной и скучно и опасно, а вместе лучше, мы теперь с вами опытные. Верно? Ведь так?

Муся уселась на скамью рядом с подругой и, поджав босые ноги, прижалась к ней. Носатая старушка, от которой резко несло какими-то лекарствами, посмотрев на девушку, только вздохнула, а Матрёна Никитична стала гладить Мусю, как маленькую, по её выгоревшим жёстким кудрям.

— Степан Титыч, товарищ Рудаков, так рассудил: мне к своим возвращаться. Со мной его люди идут. Они прикинут: может быть, по зимнему первопутку можно сюда для отряда сыр да масло вывезти да скота пригнать, что породой поплоше. А тебе, Машенька, по всему видать, пока тут партизанить. Это вот докторица партизанская, Анна Михеевна, с ней в медицинской землянке и жить будешь. Помогать ей станешь.

— Вы рокковские курсы проходили? — осведомилась старушка, опять наполняя кружку. — Чайку плеснуть?

— Не хочу я никакой медицины, я с Матрёной Никитичной пойду, — решительно заявила Муся и топнула босой ногой.

— Вот кончится война, каждый из нас и пойдёт своей дорогой. Ты — петь, я, может, в зоотехникум поступлю, если примут, а Анна Михеевна опять врачом на курорте стать мечтает. А пока что должен каждый из нас там стоять, где ему приказано, где от него больше пользы. — Матрёна Никитична проговорила все это очень твёрдо, но, увидев, что девушка сразу обиделась и замкнулась, вдруг заахала шумно и хлопотливо: — Что ж ты босая да неприбранная сидишь-то, в одной рубашке? А ну из мужиков кто войдёт? Одевайся да ступай в баньку. Здесь, даром что в лесу живут, такую баню оборудовали, какой у нас и в колхозе не было… Ой, Машенька, что я тебе скажу-то!..

И вдруг, точно скинув с плеч годков десять и став веселой и озорной деревенской девушкой, Матрёна Никитична звонко засмеялась, подняла в углу два кудрявых дубовых веника и показала их Мусе:

— Этот кривой-то, Кузьмич-то, что на нас с автоматом лез, гляди, какие букеты преподнёс! Мы в баньку вон с Анной Михеевной бредём, а он тут как тут на дороге, вывернулся откуда-то из-за землянки и подаёт их: дескать, примите от чистого сердца, примите и извините за дорожные неполадки. Вот, старый мухомор, нашёл с чем подкатиться… Хорошие, между прочим, веники, так хлещут — дух захватывает!

— А тот, высокий, не заходил? — спросила Муся, делая вид, что занята одеванием и спрашивает только для того, чтобы поддержать разговор.

— Николай, что ли? — Матрёна Никитична многозначительно переглянулась с врачихой. — Этот медведь-то косолапый?

— Почему же — медведь? Парень как парень… Что вы смеётесь?

Муся изо всех сил старалась показать полнейшее равнодушие, и оттого её волнение стало ещё заметнее. А тут, как на грех, противно загорелись уши, точно её кто крепко отодрал за них.

Матрёна Никитична обняла девушку, прижала к себе:

— Чего ж краснеешь? Ишь, как зорька разгорелась… Был, был твой Николай почтённый. Мыльца нам трофейного принёс. Одеколону вот бутылочку подбросил да ещё… Ты вон в его рубахе-то сидишь!

Муся осмотрела на себе просторную, как мешок, мужскую рубашку из грубой желтоватой солдатской бязи, и ей стало приятно и немного стыдно оттого, что на ней вещь, которую, может быть, носил тот большой застенчивый парень. Но, заметив ласковые смешинки, посверкивавшие в глазах подруги, девушка произнесла как можно небрежнее:

— Очень она мне нужна, его рубашка! А моя где?

— А ваша, милая, на ленточки разорвалась, когда мы с Матрёной Никитичной вас сонную переодевали, — сказала Анна Михеевна и радушно налила чаю себе и собеседницам.

Начхоз, или, как шутя называли его в отряде, «зав. орсом», квадратный человек с пышной холёной бородой цвета воронова крыла, слывший среди партизан неисправимым «жилой», встретил Мусю очень дружелюбно и без обычных препирательств выдал ей комплект солдатского белья, пропахшего лесной прелью. Потом он долго рылся в ящиках, отыскивая для неё самые маленькие шаровары, ватничек и сапоги. После примерки он все завернул в аккуратный тючок, протянул его девушке и, галантно пожелав ей лёгкого пара, заявил, что отдал ей «лучшее из всего, что имел в наличии».

Всласть попарившись в партизанской бане, просторной, облицованной брёвнами землянке, где имелись и раскалённая каменка и высокий дощатый полок, Муся, однако, не стала трогать выданную ей партизанскую одежду, а нарядилась в своё единственное уцелевшее цветастое платье, шёлковые чулки и лаковые туфельки-лодочки, сбережённые в скитаниях. Одеваясь, она удивилась: одежда и обувь почему-то стали ей тесноваты и заметно связывали теперь движения.

Глядясь вместо зеркала в воду, темневшую в кадке, Муся старательно расчесала и уложила волосы, посушила их над остывающими камнями очага, потом обдёрнула платье и, ощущая прилив сил и необычайную радость, легко выбежала из бани.

Лагерь был залит скупым осенним солнцем. Муся направилась к дальней землянке, у которой, понурясь в безветрии, висел большой белый платок с красным крестом посередине. Ах, как приятно было снова чувствовать себя чистой, свежей, юной, красиво одетой!