Страница 11 из 16
61…Как оказалось, папаша всего-то ее попросил охмурить в Москве (образца ХХI века, по счастью, а не ХIV!) некоего крупье по имени Джордж Капутикян. Луиза, понятно, кивнула: мало чего тогда понимая – она тем не менее тут поняла, что папаша зря не попросит!
«Тоже еще работенка, – скулила она про себя, – охмурять старого армянина!»
– Ну, заметано, что ли? – ласково полюбопытствовал Черт.
– Ладно! – вздохнув, промямлила ведьма (у нее сама мысль о семейной жизни вызывала смешанное чувство отвращения и тоски!)…
62 …Царские звезды над вечной Венецией поблекли!
– …Я буду тебя дожидаться – во-он там! – Сатана простер длань и неопределенно пошевелил изуродованными солями пальцами. – В общем, там… – повторил Он лениво, – у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, за колченогим столом, у фонтана.
Автоматом она обратила взор в указанном направлении.
– Пока не ищи, де Билл еще не родился! – со скукой заметил Черт.
Занималась заря.
Гугукали голуби.
Летучие рыбки резвились в канавах.
Кричали чайки.
Квакали лягушки.
– Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем! – про себя как бы пробормотал Сатана.
– Зачем? – улыбнулась наивно Луиза.
– Затем! – без улыбки ответил Князь Тьмы.
Папашин революционный настрой показался ей странным: она ничего не хотела менять – ни в себе, ни вокруг.
Но признаться в сомнениях не отважилась.
– Многого лучше не понимать! – авторитетно заметил Бес (опять он читал ее мысли!). – А то вдруг такое поймешь!..
Вот это напутствие Черта ведьма выучила наизусть, как стихи, и повторяла, как молитву, по утрам, проснувшись, и вечером, перед сном – при том она всегда вспоминала доброе лицо злого отца и его неглупую мудрость: многого, дочка, лучше не понимать!..
63 …И вот спустя семьсот лет после той знаменательной встречи в Памье Отец-Сатана, в нарушение протокола, самолично встречал ведьму-дочь со змеиным яйцом на груди в приморском аэропорту Тревизо (а не у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, как обещал, за колченогим столом!) – так Ему не терпелось поскорее получить то, за чем Он ее посылал…
Но вернемся, однако, в Китай, к Иннокентию…
64 …Иннокентий, пригнувшись, под натиском встречного песчаного ветра упорно преодолевал страшную пустыню Гоби.
Уши, глаза, ноздри и рот залепил песок, каждый шаг доставался ценой невероятных усилий – но он шел, однако, и шел, преодолевая трудности.
Была, впрочем, минута, когда он не выдержал и заглянул в образок.
«Папаня, держись!» – попросила дочурка (тонкий ее голосок потонул в вое ветра!).
«Чтоб ты пропал!» – простонала Аленушка (и ее крик затерялся в зыбучих песках!).
Иннокентий вернул образок на грудь и продолжил путь…
И еще, не забыть, из жития Иннокентия…
65 …Итак, сладкий сон, именуемый жизнью с Аленушкой, длился для Иннокентия целых три года.
Или, точнее, всего-то три года!
По истечении этого срока он открыл дверь на грубый стук генерал-лейтенанта МВД (тот, понятно, стучал – потому что звонок не работал!).
Наконец Иннокентий столкнулся лицом с этим рылом.
Наконец он увидел воочию человека, кинувшего несчастную Аленушку на ветру, у столба, посреди заснеженной улицы.
Наконец он представил, как вдруг объяснит человеку в лицо, как тот был не прав!
– Любимый! – надрывно из-за спины Иннокентия проголосила Аленушка.
– Я! – тонким и мерзким фальцетом откликнулся генерал-лейтенант.
При виде, однако, Аленушки, виснущей на чудовище, наш герой рухнул на пол без чувств (но, впрочем, он видел, как они через него перешагнули, и потом еще слышал сквозь забытье, как они между собой ворковали!).
– О, мой генерал! – лепетала Аленка.
На что генерал отвечал:
– Точно так!
– Жить без тебя не желаю! – кричала она.
– Не живи! – соглашался военный.
Малютку Софи между тем удивило, что мама целует не папу, а также – что маму целует не папа!
В три года каких-то вещей – не понять!..
– Ты хорошая девочка! – плакал ребенок над Иннокентием (бывало, он брал ее на руки и называл хорошей девочкой!).
– Вот он, Соня, отец твой! – шипела ей злобно мать с генеральской груди.
– Папаня – хорошая девочка! – настаивала на своем кроха, ползая вокруг Иннокентия.
Со злости Алена покрылась коростой: с одной стороны, орать на ребенка считалось непедагогичным, но, однако же, ей в эту минуту было не до педагогики!
– Вот твой папуля! – мычала она сладострастно, зацеловывая пришельца.
– Папаня! – упрямилась девочка, тыкая пальчиком в Иннокентия.
И тут генерал ремень расстегнул на штанах галифе.
– Твою как бы мать, – произнес он, мучительно подбирая правильные слова.
– Полковник! – пролепетала Аленушка, обуреваемая одновременно чувствами матери и женщины.
– Я вам не полковник! – пробормотал генерал, выкидывая Иннокентия, как ненужную вещь, за окно – с тринадцатого этажа!
– Гляди, в другой раз не балуй! – пригрозил он Аленушке.
– В другой раз не буду! – кивнула она…
В то же время в Китае…
66 …Восток занимался зарей!
Иннокентий дремал, полулежа на высоченном раскидистом дереве в самых дебрях китайских джунглей.
Клетка с говорящей птицей висела поблизости же, на суку.
Сам пернатый философ, нахохлившись, мрачно бурчал:
– Недо-сыпаем, недо-едаем, недо-чувствуем, недо-хотим – и в результате недо-живем, – (до чего именно они недо-живут – попугай, однако же, не уточнил!)
Иннокентий припомнил известное изречение Конфуция о том, что надо терпеть.
– Кто-кто, а я лично не мог сказать такой глупости! – решительно отмежевался попугай.
– То был не ты, – вздохнул Иннокентий, доставая с груди заветный образок с изображением жены и дочери (в который, казалось бы, раз за семь лет разлуки!).
– Ни хрена-то он в жизни не понимал, этот твой другой попугай! – безапелляционно констатировала пичуга.
Иннокентий спорить не стал – попугай и затих.
– Возвращайся, папаня, скорее домой! – попросила дочурка.
У Аленушки слов для него не нашлось.
– Вернусь! – пообещал наш герой тем не менее…
67…Иннокентий неслышно спустился на землю.
У него из-под ног пулей выскочил заяц.
Вдалеке ухнул филин.
Аукнула выпь.
Где-то грифы кружили – между жизнью и смертью…
В Москве в то же время…
68 …Придя в сознание, Джордж увидел бабищу в бикини и рядом гуся, плавающих в бассейне с переливающимся через края шампанским.
На выгнутой шее породистой птицы красовалось невиданной конфигурации бриллиантовое ожерелье.
Прислушавшись, он разобрал слова песни, не раз слышанной в холодных сибирских лагерях: «Чому я не сокил, чому не летаю?».
«В самом деле, чего я не сокол? – без надрыва, спокойно подумал крупье. – Летал бы и гадил, и горя не знал!»
От одной перспективы полета ему на минуточку сделалось хорошо.
Он даже решил по обыкновению почесать затылок за левым ухом – как вдруг обнаружил, что прикован цепями к позорному столбу у кромки бассейна.
По периметру гранитных берегов стояли четыре бритоголовых геракла в плавках, с автоматами наперевес.
Крупье облизнул пересохшие губы и, с трудом ворочая непослушным языком, попросил воды.
Один из шестерок, скалясь, зачерпнул шампанского – и с размаху плеснул крупье в лицо.
Не теряя достоинства, Джордж вежливо выдавил из себя:
– Сенкью… мерси… грациа… как говорится, спасибо…
Не успела Сучье Вымя выйти из бассейна, как ей навстречу поспешили три стриженных под полубокс грациозных евнуха – на пуантах, в балетных пачках.