Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 19

— Роб? — остановившись у дивана, Сашка изо всех сил напрягал глаза, чтобы рассмотреть Барабека. — Роб, ты как?

Он не ждал, что Роберт внятно объяснит, но искренне надеялся, что тот хотя бы рассерженно замычит, дав понять, что по-прежнему ненавидит своего младшего родственника. То есть покажет, что находится в своем обычном состоянии. Но чем дольше Сашка стоял вот так, силясь сквозь темень разглядеть заплывшее жиром лицо Барабека, тем больше он понимал — ответа не будет. Вообще.

Сердце колошматило в грудную клетку, как перевыполняющий план молотобоец, — гулко, часто, ритмично. Точно пыталось проломить хрупкую реберную клетку и сбежать отсюда подальше. Преодолевать отвращение пришлось почти физическими усилиями. Проглотив скопившуюся во рту слюну, Сашка глубоко вдохнул густой запах Барабека и приложил ухо к неподвижной черной куче. Туда где по его предположениям за килограммами жира прятался «мотор» двоюродного брата.

Ухо прижалось к насквозь промокшей безразмерной футболке, облепившей торс Роберта. Пропитавший ткань пот оказался абсолютно холодным, а грудь, качнувшаяся под нажимом Сашкиной головы, напоминала студень. Содрогаясь от омерзения, мальчик задержал дыхание, прислушиваясь. Внутри Робертовой грудной клетки было тихо. Тихо и пусто. Сашка почувствовал, как холодеют ладони.

И в этот самый миг, умирающее сердце в последнем усилии с грохотом толкнулось Сашке в ухо, а на затылок, больно прихватив отросшие на загривке волосы, опустилась тяжелая, напоминающая вязанку сосисок, рука. Тут же совсем рядом с лицом раздался сиплый выдох, и что-то отвратительно забулькало. Прижатый огромной ладонью, не в силах оторвать голову, Сашка скосил глаза, и… наткнулся прямо на тонущие в складках жира, светящиеся от переполняющей их ненависти глаза Барабека. Отчего-то сейчас темнота совершенно не мешала разглядеть каждую складку его отвратительной опухшей физиономии. Напротив, она выгодно подчеркивала все черточки, впадинки, все морщинки, делая лицо Роберта похожим на чудовищных размеров жабью морду. Жабью морду, которая как раз сейчас раскрывала широченную пасть.

— Робин-Бобин-Барабек… — пронеслось в свихнувшемся от паники мозгу Сашки. — Скушал сорок человек…

Барабек собирался сожрать его. Осознав это, Сашка наконец-то сбросил оцепенение, вырвался из толстых пальцев, и заорал, что было мочи.

Скорая уехала уже минут сорок как, а мама все еще плакала. Белая машина с красными тамплиерскими крестами увезла Барабека, дядьку Василия и отца. После того, как последний человек в белом халате, словно призрак исчез за дверью, в квартире наконец-то наступила тишина. Лишь редкие мамины всхлипы приглушенно раздавались из кухни. А еще оттуда резко тянуло сладким сигаретным дымом. Сашка впервые видел маму курящей.

Стоя в коридоре, робко глядя на сгорбившуюся над подоконником мать, он не решался подойти к ней. Бездействие оправдывал тем, что маме нужно выплакаться. Но на деле Сашка боялся, что мать своим поразительным чутьем уловит его облегчение, почти настоящее счастье от того, что больше никогда он не увидит жирную физиономию Барабека, не почувствует на себе его пристальный, прожигающий злобой взгляд. Не будет беспокойно ворочаться по ночам, слушая, как поскрипывают в ночи напряженные пружины. Не будет вглядываться в беспросветную темноту, боясь увидеть медленно подползающую к нему жирную тушу. Сейчас Сашка чувствовал себя средневековым крестьянином, которому вдруг сообщили, что оборотень, сожравший половину деревни, убит храбрым рыцарем. Лишь заплаканные мамины глаза не давали ему радоваться открыто.

Фигурка у окна внезапно вздрогнула. Увидев сусликом застывшего сына, мать торопливо затушила сигарету в жестяном блюдце-пепельнице. На Сашку уставились мокрые, покрасневшие от слез и дыма глаза. Невеселая улыбка чуть тронула бледные губы, — все в порядке, ничего не изменилось, пыталась сказать она, но выходило не очень убедительно. Мама всхлипнула, шмыгнула носом, и, вытянув руку вперед, поманила Сашку.

— Ты чего там прячешься? Давай, иди к мамке…

Сашка послушно подошел. Не зная, что делать, как себя вести, просто остановился рядом. Горячая мамина ладонь схватила его за локоть, больно защемив ногтями кожу, с силой потянула вниз. Сашка, впервые с, наверное, лет девяти, уселся к маме на колени. Почувствовав, как в плечо уперлось мокрое лицо, как стиснули пальцы его руку, он вдруг сильно разволновался, и, по какому-то наитию, осторожно погладил светлые мамины волосы. Странно, он впервые заметил у них седые корни.

— Ма, ну ты чего, а? — промычал он. — Все хорошо будет…

— Не будет, родной мой. Не будет… Папа сейчас звонил… не довезли Робку.





К Сашкиной шее прижались мамины глаза — мокрые, обжигающие. Он гладил ее волосы, как заведенный повторяя, — все хорошо, все хорошо, все хорошо… А когда мама разревелась в голос, тяжело всхлипывая и вытирая слезы о его футболку, Сашка не придумал ничего лучше, как прижать ее голову к своей груди и, мерно покачиваясь, шептать, все так же, рефреном:

— Тише-тише-тише… тише-тише-тише… тише-тише-тише…

Он внезапно осознал, что мать плачет вовсе не из-за Роба. Просто она очень боится потерять его, Сашку.

Утро не радовало. Каждый новый день оно припозднившимся гулякой входило в дом — шумно, громко, ярко, нисколечко не считаясь с тем и кто еще спит. Оно бесцеремонно лезло в лицо горячими солнечными лучами, громко разговаривало о чем-то птичьими голосами и нагло пыталось согнать людей с мягких перин и матрасов. Но сегодня Сашка встретил утро, что называется «на ногах» и увидел, как оно приходит на самом деле — уставшее, не выспавшееся, серое после долгой, наполненной различными излишествами ночи. Да, утро определенно не радовало.

Весь остаток ночи трезвонили телефоны; металлическим звонком — домашний, и какой-то старой песней Пугачевой — мамин мобильный. В промежутках между звонками мама много курила но больше уже не плакала. Не знающий куда себя приткнуть Сашка приносил ей воду, поминутно разогревал куриный суп, в надежде, что мама проголодается, а под утро, по собственной инициативе, даже сгонял в ларек за минералкой и сигаретами. Увидев блестящую запечатанную пачку «Мальборо», мать вполсилы отвесила Сашке подзатыльник, но сигареты все же взяла.

Когда окончательно рассвело, вернулись отец и дядька Василий, — мрачные, смурные, отяжелевшие взглядом и осанкой. Отец сразу отправился переодеваться — второпях он уехал со «скорой» в одних лишь старых спортивках, майке и тапочках.

Смотреть на дядьку Ваську, сгорбившегося, свесившего огромные руки едва не до пола, было просто невыносимо. Он все стоял и стоял посреди прихожей, бессмысленно глядя под ноги, и нижняя челюсть его то и дело начинала трястись, точно этот великан силился что-то сказать. Машинально сграбастав подошедшего племянника, он прижал его к твердой бочкообразной груди так сильно, что у Сашки затрещали кости. Племянник обнял дядьку в ответ и, стараясь не обращать внимания на ноющие ребра, терпеливо ждал, пока родители не отведут Василия в сторону.

— Сашуль, мы с папой к дяде Васе поедем. Ему сейчас помощь понадобится, нужно… — мама замялась, не дав сорваться с языка неприятному слову, — слову, за которым остаются только подгнившие цветы, тлен и медленное забвение.

— …похороны… — выдавила она наконец, — нужно похороны организовать, поминки, сам понимаешь. А за тобой бабуля присмотрит, хорошо?

— Мам, ну что я, маленький?

— Большой, большой, — грустно улыбнулась мама. — Не спорь, ладно? Баб Катя тебя хоть покормит по-человечески. Мы, скорее всего только завтра вернемся.

Взрослые собрались и уехали. Осунувшийся дядька Василий даже забыл попрощаться с племянником; так и вышел, повесив голову, по пути сильно ударившись плечом о дверной косяк, но, кажется, даже не обратив на это внимания. Сашка смотрел в окно на отъезжающую «Ниву», похожую на грустного четырехколесного жука, и тихо радовался, что не останется один. Он вообще любил, когда бабушка Катя приходит в гости, — единственного внука старушка холила, лелеяла, и, судя по всему, собиралась откормить до размеров покойного Барабека, — а сегодня общество близкого человека было Сашке просто необходимо.