Масоны

- О, без сомнения! - продолжал сенатор. - А потому мне чрезвычайно было бы важно слышать ваше личное мнение по этому предмету.

- Я уже высказывал и здесь и в Петербурге мое мнение по этому предмету и до сих пор не переменил его, - рубил напрямик Марфин.

- И оно состояло?.. - спросил сенатор.

- Состояло в том, что я считаю губернатора явным и открытым взяточником!

Сенатора заметно покоробило такое резкое выражение Егора Егорыча.

- Есть господа, которые оправдывают его тем, - продолжал тот, - что своего состояния у него нет, жена больна, семейство большое, сыновья служат в кавалергардах; но почему же не в армии?.. Почему?

- О, боже мой!.. - произнес, несколько возвысив голос, сенатор. - Вы даже то, что сыновья губернатора служат в гвардии, и то ставите ему в вину.

- Ставлю, потому что он ради этого нами властвует, как воевода, приехавший к нам на кормление.

- Но чем же можно доказать, что он похож на воеводу?

- Можно-с, но мне гадко повторять, что об нем рассказывают: ни один воз с сеном, ни одна барка с хлебом не смеют появиться в городе, не давши ему через полицмейстера взятки.

- И вы сами бывали свидетелем чего-нибудь подобного?

- Фи!.. - произнес с гримасой Марфин. - Буду я свидетелем этого!.. Если бы и увидал даже, так отвернулся бы.

- Но на слова других нельзя безусловно полагаться.

- Отчего нельзя?.. Отчего? - почти уже закричал Марфин. - Это говорят все, а глас народа - глас божий.

- Не всегда, не говорите этого, не всегда! - возразил сенатор, все более и более принимая величавую позу. - Допуская, наконец, что во всех этих рассказах, как во всякой сплетне, есть малая доля правды, то и тогда раскапывать и раскрывать, как вот сами вы говорите, такую грязь тяжело и, главное, трудно... По нашим законам человек, дающий взятку, так же отвечает, как и берущий.

- Ну, трудность бывает двух сортов! - снова воскликнул Марфин, хлопнув своими ручками и начав их нервно потирать. - Одна трудность простая, когда в самом деле трудно открыть, а другая сугубая!..

Фразы этой, впрочем, не договорил Егор Егорыч, да и сенатор, кажется, не желал слышать ее окончания, потому что, понюхав в это время табаку из своей золотой, осыпанной брильянтами, табакерки, поспешил очень ловко преподнести ее Егору Егорычу, проговорив:

- Не угодно ли?

- Не нюхаю! - отвечал тот отрывисто, но на табакерку взглянул и, смекнув, что она была подарок из дворцового кабинета, заподозрил, что сенатор сделал это с умыслом, для внушения вящего уважения к себе: "Вот кто я, смотри!" - и Марфин, как водится, рассердился при этой мысли своей.

- Я-с человек частный... ничтожество!.. - заговорил он прерывчатым голосом. - Не мое, может быть, дело судить действия правительственных лиц; но я раз стал обвинителем и докончу это... Если справедливы неприятные слухи, которые дошли до меня при приезде моем сюда, я опять поеду в Петербург и опять буду кричать.

Сенатор величаво улыбнулся.

- Крикун же вы! - заметил он. - И чего же вы будете еще требовать от Петербурга, - я не понимаю!.. Из Петербурга меня прислали ревизовать вашу губернию и будут, конечно, ожидать результатов моей ревизии, которых пока никто и не знает, ни даже я сам.

У Марфина вертелось на языке сказать: "Не хитрите, граф, вы знаете хорошо, каковы бы должны быть результаты вашей ревизии; но вы опутаны грехом; вы, к стыду вашему, сблизились с племянницей губернатора, и вам уже нельзя быть между им и губернией судьей беспристрастным и справедливым!.." Однако привычка сдерживать и умерять в себе гневливость, присутствия которой в душе Егор Егорыч не любил и боялся больше всего, хотя и подпадал ей беспрестанно, восторжествовала на этот раз, и он ограничился тем, что, не надеясь долго совладеть с собою, счел за лучшее прекратить свой визит и начал сухо раскланиваться.

Сенатор, по своей придворной тактике, распростился с ним в высшей степени любезно, и только, когда Егор Егорыч совсем уже уехал, он немедля же позвал к себе правителя дел и стал ему пересказывать с видимым чувством досады:

- Вообразите, этот пимперле* приезжал пугать меня!

______________

* Очень маленькая и самая резвая куколка в немецком кукольном театре, объезжавшем тогда всю Россию. (Прим. автора.).

Правитель дел, считавший своего начальника, равно как и самого себя, превыше всяких губернских авторитетов, взглянул с некоторым удивлением на графа.

- Чем же он вас пугал? - спросил он.

- Да определительно и сказать нельзя - чем, но пугал, что вот он получил здесь какие-то слухи неприятные и что поедет кричать об этом в Петербурге.

Сенатор, в сущности, очень хорошо понял, о каких слухах намекал ему Марфин.

- О ком и о чем слухи? - поинтересовался правитель дел, вероятно, несколько опасавшийся, что нет ли и об его личных действиях каких-нибудь толков.

- Не сказал!.. Все это, конечно, вздор, и тут одно важно, что хотя Марфина в Петербурге и разумеют все почти за сумасшедшего, но у него есть связи при дворе... Ему племянницей, кажется, приходится одна фрейлина там... поет очень хорошо русские песни... Я слыхал и видал ее - недурна! - объяснил сенатор а затем пустился посвящать своего наперсника в разные тонкие комбинации о том, что такая-то часто бывает у таких-то, а эти, такие, у такого-то, который имеет влияние на такого-то.

Тема на этот разговор была у графа неистощимая и весьма любимая им. Что касается до правителя дел, то хотя он и был по своему происхождению и положению очень далек от придворного круга, но тем не менее понимал хорошо, что все это имеет большое значение, и вследствие этого призадумался несколько. Его главным образом беспокоило то, что Марфин даже не взглянул на него, войдя к сенатору, как будто бы презирал, что ли, его или был за что-то недоволен им.

- Могу я докладывать? - спросил он, видя, что сенатор больше уже не желает говорить.

- О, пожалуйста! - ответил тот и для освежения мозга понюхал табаку из своей золотой табакерки.

Правитель дел начал доклад, по обыкновению, стоя.

- Дело по жалобе на устройство городничим Надеждиным рыбных садков в свою пользу! - заговорил он ровным и бесстрастным голосом.

- Проделки этого господина вопиющие! - перебил его сенатор. - Мне говорили об них еще в Петербурге!.. Заставлять обывателей устраивать ему садки, - это уж и не взятка, а какая-то натуральная повинность!