Избавление

Совсем недавно Айра, скрепя сердце, все-таки признала, что с ней не сделали ничего такого, чего не довелось пережить другим ученикам. Что ее учили точно так же, как учили бы любого другого. А все отличие заключалось лишь в том, что ее никогда не предупреждали о том, что будет происходить на уроках.

Викран дер Соллен хотел, чтобы так было. Он намеренно поступал так, чтобы заслужить не уважение, а искреннюю ненависть. То ли в надежде на ее отказ. То ли с затаенной мыслью о метаморфе, в конце концов, решившегося бы на сущее безумие... Айра еще не разобралась до конца. Но с того дня, как она по-настоящему попыталась убить жестокого наставника, что-то изменилось в нем. Куда-то подевалась его прежняя бесстрастная маска. Что-то надломилось в нем, что ли? Или просто-напросто умерло?

В последние недели учебы Айра не могла не заметить огромной разницы в его поведении. В том, как он двигается, как смотрит, как пристально следит за каждым ее шагом. Его рапира больше не порезала ей кожу, его кулак больше не посмел оставить на ней ни единой отметины. И он ни разу за целый месяц больше не прикоснулся к ее шерсти, хотя желтые глаза не отрывались ни на миг, когда стая с визгом и хохотом пыталась выловить юркую волчицу, чтобы с радостным ревом завалить потом на траву.

Он словно умер, получив известие об Инициации. Словно страшился даже дотронуться, как будто сама мысль об этом вызывала у него отвращение и причиняла не меньшую боль, чем ей самой. Он стал еще молчаливее, чем обычно. В его зрачках поселился лихорадочный блеск, щеки запали, а заострившиеся скулы выпирали, словно у тяжелобольного. Он буквально горел от самой мысли о грядущем Бале. Он потерял интерес к занятиям. Перестал требовать результатов. И каждый раз перед очередной трансформацией неизменно отворачивался и уходил, при этом никогда не торопя такую же молчаливую, словно бы высохшую от перегрузок ученицу. Даже если она задерживалась слишком надолго, чтобы урвать для себя несколько минут благословенного отдыха.

В те дни Айре было слишком тяжело от постоянных тренировок, чтобы обращать на это внимание. Но теперь, когда дело оказалось сделано, все больше склонялась к мысли, что была права: своим побегом она избавила их обоих от настоящей пытки. Причем его - чуть ли не больше, чем себя, потому что для того, кто поклялся на крови погибшей Эиталле, не было большей подлости, чем нарушить данное любимой обещание.

Он не предал бы ее. Никогда. И был в этом решении настолько тверд, что даже позволил себе ввести в заблуждение одинокую, неизвестную, никому не нужную девчонку, которой не повезло оказаться у него на пути.

Вероятно, она самим своим существованием должна была приводить его в безумное раздражение. Каждый взгляд на нее должен был напоминать ему о прошлом. Каждое шевеление игольника должно было заставлять бессильно выть от колючих воспоминаний, а каждое ворчание метаморфа - стискивать зубы, чтобы не думать о том, откуда и почему взялся в Академии этот упрямый зверь. И каждый день, каждую ночь, сталкиваясь со своей ученицей, он должен был испытывать столько всего... столько вспоминать, столько переживать заново.... раз за разом слышать в ушах пронзительный крик погибающей Эиталле... с мукой думать, что это по его вине случилась страшная трагедия...

Викран дер Соллен должен был ненавидеть Занд всей душой. Каждое существо, которое там живет. Каждую травку, каждый листик, каждую веточку, посмевших забрать у него смысл жизни. Он должен был ненавидеть все, что только связано с ним. Все, что хоть краешком касалось той давней драмы. Но, особенно, он должен был ненавидеть ту, которая без всякого риска смела касаться проклятого игольника, перед кем охотно расшаркивался в любезностях остроухий совратитель, кого несказанно обожал листовик и яростно защищал дикий метаморф... Айра знала: Викран дер Соллен должен был ненавидеть ее так сильно, что ее собственные чувства выглядели на этом фоне чем-то мелким и незначительным. Он должен был проклинать ее и пытаться убить. Должен был пылать жаждой мести и неукротимой яростью. Он ДОЛЖЕН был ненавидеть. ДОЛЖЕН желать смерти Иголочке и ее хозяйке. Просто должен.

Однако он не позволил себе ни мига, ни краткого мгновения, чтобы показать, что это действительно так.

Вместо этого Викран дер Соллен сделал ее сильнее. Он взялся за обучение, хотя оно должно было причинять ему много беспокойства. Он значительно урезал собственный отдых, которого и так было не слишком много. Против обыкновения, он уделял ей время каждый вечер, хотя тому же Бриеру доставалось гораздо меньше внимания. Он день за днем менял ее тело, делая его сильным, гибким, подвижным, способным на полноценную трансформацию. Он не позволил себе радостного удовлетворения при виде увечий ученицы. Не доставил себе злого торжества рядом с ее искалеченным телом. Да, он был жесток и холоден. Да, обучал ее слишком быстро. Да, он провел трансформацию так скоро, что даже Марсо пришел в настоящий ужас...

Но он дал ей возможность избежать позора.

Он заранее предупредил об Инициации.

Он намеренно дал ей время подготовиться и был готов к тому, что в последний момент Леграну все же удастся убедить упрямую ученицу принять его деликатные ухаживания. Он даже интенсивность тренировок сократил, чтобы она смогла прийти в себя. Позволил синякам и ссадинам сойти и бесследно раствориться в небытие. Когда-то Айра с ненавистью думала, что это - ради себя и того, чтобы не прикасаться в самый ответственный момент к ее изуродованному телу... но потом поняла: нет. Это тоже - ради нее. И ради того, чтобы Легран, если вдруг одержит верх, никогда в жизни не понял, что его просто искусно использовали.

Викран дер Соллен всегда знал, что делает. С самого первого дня. Он совершенно четко представлял себе, чего именно хочет добиться, и стремился к своей цели так, как иные стремятся к собственной смерти - страстно, неистово, с замершим на губах молчаливым криком: ну, что же ты?! Давай, ненавидь! Откажись! Прочь отсюда! Беги! Только не заставляй меня это делать!..

Не его вина, что Айра отыскала совсем иной выход. Не его вина, что она совсем иначе расценила его поступки. Не его вина, что он не сумел убедить ее в необходимости потребовать другого учителя. И не его заслуга в том, что она все-таки сумела его понять и услышать.

Ее побег в буквальном смысле спас ему жизнь. Вернее, этот побег спас жизни им обоим. Он избавил их от мучительной необходимости быть вместе и воистину стал тем единственным выходом, которым сохранил им рассудки.

И именно сейчас, сидя на мягкой траве и бездумно глядя на текущую воду, Айра вдруг поймала себя на мысли, что... больше не испытывает к своему учителю прежней ненависти. Что недавняя ярость, словно растворившись во внезапно обретенном понимании, постепенно истаяла, как туманная дымка. Некогда бушевавший внутри ураган чувств притих. Безумное желание убить его незаметно угасло, а вместо неистовой злобы пришла какая-то тоскливая жалость. Хотя, конечно, даже жалость не была способна избавить ее ни от обиды, ни от ощущения совершенного предательства.

Ведь если бы он только сказал... если бы хоть раз объяснил... хоть на один день отступился от вечной холодности и позволил себе быть откровенным... она бы приняла эту правду. Согласилась, что зря тратит его время и напрасно мучает его своим присутствием. Она бы все поняла. Решилась бы уйти к другому наставнику, оставив учителя наедине с его болью. И, быть может, тогда даже Инициация не стала бы для нее такой страшной и мучительной. Вернее, скорее всего, Айра о ней не узнала бы до самого последнего мига. А когда узнала, то была бы в столь приподнятом настроении, так очарована близостью лера Леграна, так затуманена его обаянием и коварной саранеллой, что, вероятнее всего, просто не смогла бы ему отказать. И вряд ли потом жалела об этом так сильно, что рискнула совершить дерзкий, на грани безумия побег.

Но даже если бы и пришла наутро горечь обмана, если бы появилось запоздалое чувство стыда, то лер Альварис не отказал бы юной второкурснице в одной маленькой просьбе и позволил ей забыть эту трудную ночь. Так же, как он позволил это сделать тем пятерым ученикам, которые все-таки попали на свой первый в жизни Бал.