Страница 6 из 12
Не думай, однако, что про сад он забыл. Ого! За зиму от села до сада такую тропку проторил - что твой большак! А с марта, как солнышко пригревать стало, совсем туда перебрался. Сейчас уж хибары этой нет, а то бы поглядел, что за терем стоял! За два воскресенья поставили... Вот в нем, значит, свое царство Карл-то наш и обосновал. То в сад бежит чего-то поправляет, подрезывает, то в терем свой несется, рассаду поливает, все окно и стол ящиками заставил. Снег сошел - тепличку на полянке устроил, к тому .времени огурцы у него третий лист выбросили. Не такая, конечно, как нынешние, а все - теплица. Новое это дело для наших мест было, и старые и малые - все переглядели. Из клинышков, а застеклена.
Бабы на селе лук еще на зелень не сажают, а у него огурцы цвет показали. И что ты думаешь? В начале мая отвезли мы в госпиталь пять килограммов свежих огурцов. Нам оттуда - благодарность, заметку в газете написали - на всю область прославились. Теперь-то у нас это привычно десятками килограммов овощи ранние сдаем, любой захотел, выписал - и получай. А те, первые, огурцы мы чуть не поштучно актировали, чуть не фотографировали каждый, не то что там попробовать!
Летом мы этот же самый госпиталь ягодами да яблоками снабдили. Не знаю уж, то ли наш главный садовод поработал, то ли год такой выдался, но ирги да ранеток в это лето первый раз столько собрали! И на базаре тут уж поторговывать начали. Народ-то увидел, что баловство доходом обернулось. Общим миром и порешили: со следующей весны Карлу помощника выделить. Вот тут-то уж он крылья расправил! Теплиц прибавил, фруктовые деревья подсаживать начал - с тех пор и пошло. Не думай, конечно, что все так гладко и получалось, как я тебе рассказываю. Всякое бывало. Всыпали мне сначала за нашего ученого так, что ого!..
- За что?
- Да мало ли за что! В области ведь как? Отправили человека, и дело с концом. А надо мной тут в районе - начальник над начальником. Провел я Карла Леонхардовича на второй год бригадиром - мне от начальства по шапке. Фикция! Бригады нет, а бригадир есть, трудодни расходуешь! Порешили на общем собрании часть средств вложить на расширение сада - председателю по шапке.
Прожектерство! Время, мол, не то - война, не до этого.
Спасибо еще Иван Осипович добрым словом поддерживал.
Надают вот так, надают, - явишься домой, как проперченный, а парторг свое: "Не уступай, Максим, кровь из носу, а не уступай!" - "Да ведь тяжело, - говорю, - Иван Осипович!" А он ругается: "Ты вон какой бугай здоровый - сдюжишь, не для себя стараешься!"
Ну вот так и старался, как мог. Зато, не хвалясь, скажу тебе: другие колхозы в районе за четыре-то года войны повытягпвались, а наш если не полной чашей фронтовиков встретил, то около того. Даром что против других вдвое всего сдавали. И плюс к тому - овощи да фрукты...
Отгуляли мы Победу, смотрю - стал мой Карл Леонхардович задумываться. Как прикину, бывало, что уехать может - прямо не по себе станет. Размахнулись мы тут с садом да теплицами широко, вперед если заглянуть так еще круче размахнемся. Уедет в такое время - как косой по ногам. А как не отпустишь, скажи?.. Ну, он молчит, и я молчу. Потом невтерпеж стало пришел к нему, сел, поговорили о том, о другом, я напрямик и спрашиваю: "Бросишь нас, Карл Леонхардович?" Подает он мне письмо какое-то, читаю и вижу, что конец нашей работе приходит. Пишет ему заместитель министра сельского хозяйства республики, назад зовет. Письмо почтительное, начинается: "Дорогой Карл Леонхардович", заканчивается: "С искренним уважением". Что тут поделаешь - сам все понимаю. Я так это бодренько ему: "Ну что ж, Леонхардыч, прощаться, видно, будем?" Опустил он голову, по столу пальцами стучит. Долго молчал, а сказал коротко: "Нет, не будем". Я, конечно, возликовал, а виду не подал. "Не понимаю, - говорю, - Карл Леонхардович, какой тебе резон оставаться?" Смотрю - нахмурился мой главный садовод. "Атакой, - отвечает, - смысл.
Привык я тут, с садом до конца не довели". И засмеялся - легко эдак как-то. "Человек я, - говорит, - старый, а тут на свежем воздухе, смотришь, и подольше поживу!
Трудно мне сейчас в кабинетах высиживать". Веришь - ну прямо обнял бы его в эту минуту; жаль, не приняты у мужиков такие нежности. Стукнул я его на радости по плечу так, что он чуть со стула не свалился; он меня - в ответ, так и объяснились...
Максим Петрович смущенно усмехается и тут же грубовато упрекает:
- А ты не веришь, что до села сад дотянем? Хвастуны, мол, да?
- Верю теперь, Максим Петрович.
- То-то - "верю"! С такими людьми землю перевернуть можно, не то что сад развести!
- Что же, так он в Эстонии больше и не был?
- Почему не был? Два раза в отпуск ездил. Съездит, старых товарищей повидает, приоденется - и домой. Он у нас, знаешь, какой модник? Видал, в каком костюме ходит? Это в будни. А погляди на него в праздники или когда в город в театр соберется. Макинтош, шляпа, галстук, одеколончиком сбрызнется - все как надо.
- Как вы ему, интересно, оплачиваете - на трудодни?
- А что, по-твоему, на трудодни жить нельзя? Ты же не спросил, какой у нас трудодень - тощий или подходящий? - подтрунивает Максим Петрович. Прежде трудоднями оплачивали, а теперь специалистам зарплата установлена, - тысячу в месяц получает. Продукты ему по себестоимости отпускаем копейки. Премии получает.
Так что без нужды живет. Да и расходовать-то ему куда?
На кофе только. - Максим Петрович усмехается. - Вот страсти не пойму! По мне уж так: сладкое так сладкое, горькое так горькое!
- Привычка. А мы чай пьем.
- Да это так, конечно, - равнодушно отзывается Максим Петрович и по каким-то своим ассоциациям возвращается к началу нашего разговора.
- Вот, а ты говоришь - уезжай. Не простое дело.
Видел, как человек прирос? А у него ведь никого тут нет. - Максим Петрович вздыхает. - Правда, и там никого нет... Иной раз, знаешь, что говорит? Старика, говорит, в его саду похоронили, а меня, как умру, похороните в новом саду...
А я, знаешь, что, бывает, думаю? Доведись вот так - помрет, старый ведь человек, - поставлю ему памятник!
Кровь из носу, а поставлю! Ты подумай: ученым ставят, писателям ставят. А такой, как наш Карл, не заслужил, думаешь? За всю свою жизнь, с тринадцати лет землю украшая?!
- Заслужил, Максим Петрович!
- И я думаю - заслужил, - веско говорит Мельников и, как-то сразу меняя тон, деловито спрашивает:
- Купаться-то будем?
- Давно пора.
Мы раздеваемся, сходим в теплую чернильную воду.
Весело гикнув, Максим Петрович ныряет и потом, пофыркивая, плывет куда-то в темноту.
Я плещусь у берега, с удовольствием ощущая телом упругие толчки сильного течения, и невольно думаю о том, что рассказал мне Максим Петрович. Нет, плохо я еще разбираюсь в людях: того же Карла Леонхардовпча проглядел.
4
Максим Петрович трет носовым платком бритую голову, добродушно ворчит:
- Никак к этой лысине не привыкну. Вроде коленки голой!
- Что, недавно разве брить стали?
- С полгода. Раньше-то у меня, знаешь, чупрына какая была!
- Зачем же сняли?
- Врачи велели. Лысеть, понимаешь, начал. Да глупо как-то. У других, посмотришь, лысина как лысина. А у меня пятнами пошла.
- Почему так?
- А шут ее знает! Говорят, на нервной почве.
- Вот уж на нервного вы не похожи.
- Вид, говорят, верить не велит. По виду и дурак за умного сойдет.
Приговаривая таким образом, Максим Петрович ложится, забрасывает руки под голову и смотрит в незаметно вызвездившее небо. Звезд еще немного, но от их тусклого мерцания становится светлее. Я смотрю на реку, и мне видно, как у самого берега на черной воде покачивается звездочка...
- Тебя как - жизнь еще не мяла? - неожиданно спрашивает Максим Петрович.
В моем возрасте горести и неудачи забываются легко:
настоящую цену им человек узнает позже, перевалив какой-то жизненный рубеж, и тогда нередко оказывается, что прошли они далеко не бесследно. Сейчас же отвечаю: