Страница 13 из 29
Очень плохо…
Думаю…
«Мама! Мааааамааааа!»
Наконец-то! Закричала, нет, завопила, а вот и слезы потекли.
Свобода!
Я выглядываю в гостиную: Марион услышала, спешит на помощь, вот она уже взлетает по лестнице.
Ивуар слышит ее шаги. Ей уже не так страшно. Мне тоже становится легче.
В ту самую секунду, когда Марион открывает дверь, я прихожу в нормальное состояние. Страха как не бывало.
Марион берет Ивуар на руки, и та, почувствовав материнское тепло, потихоньку перестает плакать.
Я чувствую, что больше не нужен, и, недолго думая, возвращаюсь наверх, на берег реки. И естественно, вижу Бога — вот он, стоит рядом со мной.
— Вроде неплохо получилось!
— Да нет, не думаю. Мне кажется, я ничем не помог.
— Может быть, ты не понял, что сделал, но в любом случае это именно то, что надо было делать.
— Правда?
— Да! Роль Смотрителя — быть там, рядом со своим избранником… Просто быть рядом! Находясь рядом с Ивуар, ты разделил с ней ее страх. Ведь ты почувствовал его, правда?
— Не то слово… Это же ужас — так испугаться! Так что же конкретно я сделал?
— Я уже сказал: ты разделил с ней ее страх, а когда делишь с кем-то страдания, это уже половина страданий. Ты был там и взял на себя половину ее страданий, что позволило ей справиться со страхом, выйти из оцепенения и позвать маму.
— Я счастлив, что смог сделать это для нее, но, позволю себе заметить, приятного было мало…
— А разве я тебе когда-нибудь говорил, что Первая Власть — это развлечение?
— Нет, но мне казалось, что быть ангелом-хранителем — это совсем другое…
— Твоя миссия — быть рядом с ней в трудные моменты. Ты же знаешь, твоя внучка прекрасно чувствует, что что-то не так. Она знает, что ты умер, и ощущает всю глубину горя Лео. Ты ей сейчас нужен, ты — ее Смотритель. Вот так.
Я очень рад быть смотрителем Ивуар, ощущать эту нерушимую связь, установившуюся между мной и ею. Но я все еще не знаю, что будет с этим «присмотром», когда я уйду… Если завтра я приму решение покинуть сад — чтО, Ивуар в такой же тяжелый момент окажется в одиночестве? Я не хочу бросать свою внучку, но и оставаться здесь вечно тоже не желаю…
— Ты можешь мне объяснить одну вещь?
— Что именно?
— Что происходит с властью Смотрителя, когда человек уходит из сада? Как это произошло со мной, например, когда мама ушла отсюда, и с Лео, когда ушла Алиса?
— Как я тебе уже говорил, ты останешься Смотрителем твоей внучки до ее смерти. Естественно, в тот день, когда ты решишь уйти отсюда, все станет иначе, но ты всегда будешь при ней.
— Хорошо, но как это происходит конкретно?
— Ну, чтобы проще, ты будешь находиться не рядом с твоей внучкой, а в ней.
— «В ней»?
— Тебя не будет, но ты оставишь свой след. Знаешь, очень немногие остаются в Саду до самой смерти их подопечного. Это слишком долго, а пребывание здесь — нелегкое испытание. Так вот, когда Смотритель решает уйти отсюда, его сфера в последний раз отправляется на землю, и ее свет проливается внутрь подопечного. Это — как зернышко, которое Смотритель как бы сажает и в себе, и в своем подопечном. Со временем это зернышко оборачивается особым даром для того, кто его получил. Еще одной, новой краской в палитре его души, черточкой характера, унаследованной от Смотрителя, способностью, талантом.
— Здорово…
— Да, это довольно красиво и может стать ценным подарком. Ты замечал, что со временем близкие говорят вам: «Ты все больше становишься похожим на твою маму» или «Ну вылитый дедушка!»?
— Да, такое часто можно услышать.
— Так вот, это большей частью оттого, что эта самая мама (или дедушка) была Смотрителем этого человека и оставленная ею в нем частица ее самой разрослась. Чем глубже прорастает зерно, тем больше вы становитесь похожи на ваших Смотрителей.
— Ах, ну ты меня успокоил! А то я боялся, что, уйдя отсюда, брошу ее на произвол судьбы!
— Наоборот! Ты оставишь ей самое прекрасное наследство, какое только может быть.
— Надеюсь, что это не касается внешности, а то мне тяжело представить себе бедняжку Ивуар стареющей, да еще с моей физиономией!
— Нет, не беспокойся, я не наложу такого проклятия на бедную девочку…
— Ну ладно, мне сразу полегчало. И я готов слушать твои объяснения насчет Второй Власти!
— Ну уж! Не многовато ли для одного раза?
— Ты же обещал!
— Я сказал, что сделаю это сегодня, и сдержу слово. Но позже.
— И упрашивать тебя ни к чему?
— Абсолютно ни к чему.
— Ладно, тогда пока.
Сегодня не только день, когда я должен услышать объяснения по поводу Второй Власти. Сегодня — прощание.
Со мной.
Чувствую, что особого веселья мне это не сулит. Не знаю, стоит ли мне спускаться, чтобы посмотреть на себя. Я вообще не люблю смотреть на покойников, они обычно совсем не похожи на себя живых. Так и вижу, как я лежу навытяжку на кровати, вокруг свечи, все как надо, я подгримирован, одет — надеюсь, они выберут для этого случая мой темно-серый костюм и галстук подберут в тон. Костюм шикарный, ни разу не надеванный, впрочем, я его и покупал для похорон.
Только не своих, конечно.
Что же мне делать? Знаю, что не надо, но все же так и подмывает посмотреть… Ладно, решено, загляну к себе домой, ненадолго, всего на несколько минут! Посмотрю, что там делается, удостоверюсь, что Лео в порядке, заодно взгляну, кто придет проститься, так, чисто из любопытства… Но чего я точно не буду делать, так это смотреть на собственный труп! Да, правильно, очень хорошо — на труп не смотреть! Разве что одним глазком — проверить насчет костюма.
Когда речь идет о смерти, обычно говорят, что труднее всего тем, кто остается, но, как выяснилось, тому, кто умер, тоже тяжело.
Очень тяжело.
Все время, что я провел внизу, я проплакал. Я до сих пор совершенно потрясен и даже отошел от берега, чтобы, прислонившись к большому дереву, попытаться успокоиться и прийти в себя после всего этого.
Надо сказать, что церемония продлилась дольше, чем было запланировано. Странно, в таких обстоятельствах время бежит быстро. Потому что прощание с умершим — это постоянно возобновляющееся горе: приходит новый человек — родственник, друг, знакомый, которого вы за долгие годы уже почти забыли, и вот он начинает плакать, и вы плачете вместе с ним, как в первый раз. Лео реагировал точно так же, как и я: каждый раз вновь прибывший пробуждал своей болью его уже чуть было утихшую боль.
С ума сойти: я целый день оплакивал сам себя, сочувствуя чужому горю. Как будто мое мертвое тело принадлежало не мне, а кому-то другому — другу, члену семьи. Кому-то, кого я любил.
Я заметил еще одну удивительную вещь: люди оплакивают вас именно так, как они вас любили. У каждого горе проявляется по-своему, и связано это не только с тем, кем вы были для этого человека при жизни, но и с тем, кем был он, когда любил вас.
Наблюдая за потоками проливаемых по мне слез, я отметил несколько различных видов горя.
Прежде всего, бывают, конечно, слезы безусловные, они содержат в себе все, потому что вы всегда были частью жизни тех, кто их проливает. Эти слезы, конечно, встречаются реже всего; в первую очередь это слезы ваших детей. А также близких друзей: я очень удивился, когда пришел Рене, несмотря на свои восемьдесят четыре года, мой Рене, тот самый, благодаря кому я получил свою первую работу — в секс-шопе, тот самый, кто мне всегда помогал — делом или советом, кто всегда был рядом, кто помог мне подняться, когда я покатился вниз после Алисы. Человек, который был мне ближе отца, хотя сам он никогда не имел детей. Я не видел его с тех пор, как он, выйдя на пенсию, уехал в Испанию. Время сделало, конечно, свое дело, и мне странно было увидеть его таким стариком; когда он вошел в полумрак спальни и застыл перед моим неподвижным телом, я испугался, что его изношенное сердце не выдержит. На несколько секунд он перестал дышать, а потом принялся оплакивать меня, как оплакивают сына. А я, глядя на него, такого заплаканного, такого несчастного, плакал вместе с ним. Мне так хотелось в последний раз положить руку ему на плечо, сказать «спасибо», просто «спасибо».