Страница 69 из 116
А, может, это и не небоскребы вовсе и не Нью-Йорк, а абстрактная модель самой Альгамбры, оставленной последним знаменитым халифом Гранады Баобдилом, и Воронов вступил сюда в час X, в момент, когда Альгамбра какое-то мгновение не принадлежала ни одному из земных правителей: мавры уже ушли, а католики еще не появились. И все ждут лишь Вздоха, Прощального Вздоха Мавра. А до этого момента мир пуст и принадлежит Пустоте, буквально заполнившей весь этот зал, растворившейся к тому же в светящемся янтаре солнечного света. Он оказался в той точке, в такой час, когда что-то уже безвозвратно закончилось, а новое еще не началось, и оно, новое, начнется лишь тогда, когда вздохнет Мавр, вздохнет по прошлому и даст волю скорби своей. Явление миру этой Скорби и следовало ожидать с минуты на минуту. Вот оно Трагическое чувство жизни.
Отвертка в руке — это его меч, его наваха, с которой испанцы смогли завоевать Мексику и Перу, покорив затем целый континент. Ясно было, что начни он сейчас вскрывать все ящики подряд и на это могут уйти не месяцы, а годы тупой бессмысленной работы. Надо понять, надо постараться раствориться в этом надвигающемся Трагическом чувстве жизни. Это пропуск к Книге, ворота в Её царство. В противном случае Она опять исчезнет, улизнет от него, просочится сквозь пальцы. Начни он тупую физическую работу и сколько дерева, соломы, гвоздей, шурупов, железных стяжек окажется здесь на полу. Как усилится духота, как начнут, словно у стигматов, кровоточить его неумелые пальцы, порезанные непослушным железом. Ясно, что Гога в этом деле не помощник. Все пришлось бы вскрывать в одиночку. А в результате: Книга лишь бросит ему в глаза весь этот ненужный хлам, ослепит и исчезнет. Но Она здесь! Воронов чувствовал Её присутствие всем существом своим. Она здесь. Это ее последний бастион и последняя Загадка.
Загадка? Да! Загадка! Книга явно предлагает ему разрешить какой-то запутанный ребус. Искать надо в строгом порядке, по правилам. Следует вскрывать не все подряд ящики, а только один, нужный. Но какой? Вот это и есть самая главная задача — определить, где находится этот ящик: наверху или в самом низу? И, главное, — в каком ряду? А, может быть, нужный ящик спрятался где-то посередине? О том, что может случиться потом, когда нужный ящик все-таки обнаружится, Воронов старался не думать. Как явится ему Книга? Как восстанет Она сначала из своего деревянного гроба, а затем мелькнет в чужом кожаном переплете? Этот переплет и будет ее последним укрытием. Что потом произойдет с самим Вороновым, когда он все-таки коснется этой Книги? Гога уверял, что он обязательно сойдет с ума. Как это произойдет? Сразу или постепенно? Будет ли он сам себе отдавать отчет в том, что теряет рассудок?
Но это все можно оставить на потом, а пока надо было каким-то непостижимым образом найти нужный ящик. Это все равно, что отыскать иголку в стоге сена, или нужную планету в бесконечно отдаленной от нас галактике.
Отвертка в руке — это, конечно, акт отчаяния, материальное воплощение его, Воронова, слабости. Перед ним сейчас предстала модель целой вселенной, вселенной в момент умирания и рождения одновременно, здесь существует все только в модальном залоге, здесь Бог, по чьему слову и вздоху эта вселенная и должна родиться вновь на обломках старого мира, вдруг «слово позабыл, что он хотел сказать»! И как бурлит, как кипит этот бульон жизни, томительно ожидая лишь Вздоха, лишь Божественного Глагола, а Бог это слово взял, да и забыл. И Воронов оказался в самый момент еще не начавшегося акта творения в нужном месте с китайской отверткой в руках.
Как Ньютон когда-то гениально догадался о существовании закона всеобщего тяготения, так и он, профессор Воронов, должен отверткой своей указать на единственный нужный ящик. Тот ящик, который и является в этой вселенной единственным центром притяжения всеобщего смысла, сердцевиной, основой, ядром. И здесь обязательно должна скрываться какая-то закономерность, какой-то тайный порядок, спрятанный за внешним хаосом в беспорядке наваленных ящиков с книгами.
Эта мысль поразила его. Понятно, что рабочие, которые семьдесят лет назад сваливали сюда все эти ящики, ни о каком порядке, ни о какой закономерности даже и не задумывались. Это был самый канун Гражданской войны в Испании. Страна жила в напряженном ожидании кровавых перемен. Рушился один мир, а новый еще только зарождался. Кто будет всерьез задумываться о каких-то там книгах… Франкисты, коммунисты, анархисты дрались и убивали друг друга, и при этом по радио передавалось, что «над всей Испанией безоблачное небо». Вот он пароль к началу всеобщей бойни!
Воронов живо представил себе, как торопились грузчики, когда затаскивали сюда эти бесчисленные ящики. Казалось, что их бросали как попало. Торопились необычайно. Ведь по радио сам генерал Франко уже успел передать свой боевой клич: «Над всей Испанией безоблачное небо!» А потом начнется бомбардировка Герники, напишут роман «По ком звонит колокол» — и не спрашивай, по ком он звонит, он звонит по тебе. Ибо — «Над всей Испанией безоблачное небо!» Господа! Рок-н-ролл начинается! Испания — это только первый перебор струн, а дальше крешендо, то есть Мировая бойня! И грузчики торопятся. Они сваливают, как попало, ящики в этом зале хранилища, похожем на храм. У грузчиков есть семьи, есть жены и дети. И о них следует позаботиться в этот неспокойный час. Здесь не до книг. Но сам призыв к бойне: «Над всей Испанией безоблачное небо!» разве не похож на поэтическую строку? Строку, вырванную из контекста какой-то Поэмы? Как выразительно и вместе с тем как зловеще звучат эти слова!
Движения грузчиков невольно становятся слаженными, упорядоченными, ритмичными, и они уже не бросают ящики как попало, а расставляют их в строгом порядке, наподобие поэтических строк в пространном эпическом сказании.
Воронов, обливаясь от нестерпимой жары потом, закрыл глаза и попытался вообразить, что же это за сказание могло быть сложено из ящиков с книгами. Ряды этих самых ящиков в его воображении начали растягиваться в строки. Но ничего конкретного, узнаваемого так и не получилось. Воронов чувствовал, что разгадку надо попытаться найти в том, как расположены эти ящики, в том, какой рисунок образует их контур. Начни он орудовать сейчас своей отверткой и сложный рисунок исчезнет, нарушится, а, следовательно, исчезнет и возможная подсказка, где, в каком секторе этого внешнего хаоса следует искать злополучную Книгу. Поэтому торопиться сейчас нельзя было. Следовало еще какое-то время провести в медитации.
И Воронов решил приблизиться к ящикам вплотную. В глаза бросились потемневшие от времени почтовые штемпели. Древесина продолжала сочиться смолою. Пройдет еще немного времени, и смола эта затвердеет и сделается янтарем, в котором навеки застынет целая библиотека и вместе с ней Книга.
И тут Воронова поразила довольно странная мысль: Книга потому начала так активно проявлять себя, что Ей просто не захотелось оказаться похороненной заживо, не захотелось превращаться в мертвую доисторическую мошку, навечно застывшую в куске янтаря. Взяло верх желание жить. Если так оно и есть, то Книга сама должна помочь ему и подсказать разгадку. Для этого надо лишь быть предельно внимательным и не упустить из виду ни одной даже самой мелкой детали. Коснувшись ладонью ящиков, при этом он испачкал руку липкой и тягучей, как мед, смолой, Воронов продолжал так стоять какое-то время и медитировать. Про то, чтобы начать вскрывать эти самые ящики отверткой, он, кажется, забыл.
Как? Как разгадать тот рисунок, который и был выложен этими деревянными гробами для книг? То, что это был именно рисунок, Воронов почему-то и не сомневался. Ведь эту странную мысль подсказала ему сама Книга, которая собиралась любой ценой вырваться наружу из своего деревянного склепа.
На всю эту замысловатую конструкцию не худо было бы взглянуть сверху. Но как? Как забраться на этот самый верх? Ни галереи, ни второго этажа здесь не предусматривалось. Но лишь вид сверху мог дать четкое и наглядное представление о том, верна догадка или нет. Однако даже если Воронову и удалось бы каким-то чудом забраться под самый потолок, решить проблему это вряд ли бы помогло: слишком малым оказалось бы расстояние, а, как сказал поэт, «лицом к лицу лица не увидать». Чтобы проверить догадку о контуре и смысле, который он в себя включает, следовало снести крышу у этой части библиотеки и зависнуть над образовавшимся колодцем на вертолете. Ясно было, что эта задача из разряда неразрешимых.