Страница 35 из 116
«Можно сказать, роман начинает писаться сам собой и, как болезнь, входит в определенную стадию недуга. Самому даже становится интересно, чем все это закончится», — тихо бредил про себя профессор Воронов.
А Миша, между тем, продолжал рассуждать о незлобивом турецком характере. Рассуждать по-русски, утверждая, что здесь, в Турции, дружно живут даже кошки с собаками. В качестве доказательства он показывал некую фотографию, на которой бездомные животные дружно жрали с голодухи что-то на помойке, забыв на время о природной вражде.
— Мы, турки, понимаем, — утверждал Миша, — что все, все люди. Кроме курдов, конечно. Курды не люди. Это верно.
Воронов спорить не стал, и лишь муж-турок, который ровным счетом ничего не понимал, грозно на своем родном языке попросил всех заткнуться, потому что в это время его любимой команде как раз забили победный гол.
Жена-немка, не обращая ни малейшего внимания на грозный окрик мужа, продолжала рассказывать, сбиваясь на все три языка сразу, о некой местной диве, которая, по ее словам, бесподобно поет и играет на какой-то длинной национальной трубе в местном шалмане для гастарбайтеров. Немка попросила Мишу, чтобы он обязательно свел в шалман ее новых русских знакомых. Миша опасливо по-турецки спросил у хозяина дома, стоит ли вести в шалман русских. Хозяин дома недовольно оторвался от телевизора, не сразу уловил суть вопроса, а затем выразительно закатил глаза и повертел указательным пальцем у правого виска.
Воронов и его жена Оксана поняли, что шалман с музыкой не для них и что тетка с трубой будет веселить кого-то другого.
Чай принесли. Он ничем не отличался от того, что им готовили в пятизвездочном отеле. Выпили, для приличия похвалили и засобирались.
Миша вызвался проводить. Когда вышли на улицу, то увидели, как стая бездомных собак дружно гонялась по плохо освещенной улице за какой-то кошкой. Ее спасло то, что она успела вскарабкаться на апельсиновое дерево, растущее у дороги. Спелые оранжевые шары, как камни, дружно посыпались на головы дворняг. Атака миролюбивых псов была успешно отбита. Не понятно почему, но Миша решил на свой страх и риск проводить русских туристов к шалману. Это оказалась обычная стекляшка, обычная забегаловка для местных работяг, где они, нарушая все законы ислама, после тяжелого рабочего дня потягивали пивко и кое-что покрепче и где какая-то двухметрового роста баба в кожаной юбке что-то им пела и на чем-то таком немыслимом играла.
Встали поодаль. В метрах 15–20 от шалмана. Благо через стекло все было прекрасно видно. Их заметили. Миролюбивые турки резко повскакали с мест и дружно бросились к окну. Они явно не только курдов за людей не считали.
Воронов почувствовал, что и здесь его Роман вполне мог неожиданно закончиться сам собой, поставив жирную точку, может быть и кровавую.
К выбегающим из шалмана миролюбивым туркам навстречу выдвинулся Миша. Они о чем-то покричали, пожестикулировали, и работяги вернулись на прежние места, а тетка вновь принялась играть на своих немыслимых народных инструментах, время от времени поправляя спадающую с бедер юбку.
Решили, что для первого дня вполне хватит и направились вдоль берега в свой отель. На прощанье Миша сунул в карман Воронову рекламный проспект своей турфирмы.
Ночью он проснулся от того, что вновь вспомнил о Романе. Книга не давала ему покоя. Воронову даже начало казаться, что прекрати он ее писать, и Книга просто возьмет и вытеснит его, автора, из жизни, чтобы найти себе какого-нибудь другого борзописца. Казалось, что Роману было все равно, какой писатель его пишет, талантливый или нет. Лишь бы писал. И неважно как. Роману просто очень хотелось побыстрее воплотиться в жизнь.
«Ну что ты со мной делаешь, — думал Воронов. — Зачем я тебе сдался? Мне 50. У меня все более или менее хорошо. Ты уже из меня всю душу вынул. Я и так про себя всем такое нарассказал, что перечитывать страшно. Оставь меня. Оставь. Прошу. Оставь».
Воронов сделал отчаянную попытку заснуть. Но у него так ничего и не вышло. Роман не отпускал.
«Ну ты же уродец! — проклинал Его в сердцах Воронов. — Ты же какая-то пародия. Ну какой ты, в самом деле, Роман? Я же как профессионал знаю, что такое настоящая Книга. Ты на нее совершенно не похож. Мне стыдно, стыдно, что я пишу тебя. Понял? Стыдно. Проваливай! Я спать хочу.»
И вновь предпринята еще одна попытка забыться сном.
И вновь неудача. Роман не сдавался. Он проник даже в Сон. Воронову снилось, как он беседует со своим коллегой Сторожевым, беседует о завещании не совсем выдуманного профессора Ляпишева.
Знаменитая 43 глава первого тома романа «Дон Кихот»
Дон Кихот повернул голову и при свете луны, которая заливала все своим сиянием, увидел, что кто-то подзывает его из слухового окошка. А окошко это тут же показалось ему большим окном с золоченой решеткой, и его безумному воображению тотчас же представилось, как и в прошлый раз, что прекрасная дочь владельца замка, охваченная страстью к нему, снова добивается его любви.
— Моя госпожа, — послышался голос служанки, — просит только, чтобы вы протянули ей одну из ваших прекрасных рук, — ибо одно прикосновение к ней сможет успокоить убийственную страсть.
— Примите, сеньора, эту руку или, лучше сказать, этот бич всех злодеев на свете. Примите руку, к которой ни одна женщина еще не прикасалась. Я протягиваю ее вам не для того, чтобы вы ее облобызали, — нет, посмотрите на сплетение сухожилий, строение мускулов, ширину и крепость жил; судите же теперь, какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть.
— Сейчас мы увидим это, — раздалось в окне.
— Мне кажется, что ваша милость не гладит мне руку, а трет ее тёркой. Не обращайтесь с нею так сурово: она не виновата в страданиях, которые причиняет вам моя холодность. Не следует обрушивать на столь малую часть моего тела весь ваш гнев. Знайте, что кто любит не должен мстить так жестоко.
Дон Кихот стоял во весь рост на Росинанте, просунув руку в слуховое оконце, и кисть его руки была привязана уздечкой к дверному косяку; он пребывал в великом страхе и тревоге, так как при малейшем движении Росинанта он мог повиснуть на одной руке: поэтому он боялся пошевелиться и надеялся только на то, что Росинант так спокоен и терпелив, что сможет простоять неподвижно хоть целый век.
Наконец, догадавшись, что он привязан и что дамы ушли, Дон Кихот вообразил, что в этом происшествии снова замешано волшебство.
Он дергал все время руку, стараясь ее освободить, но она была так крепко привязана, что все его усилия были тщетны. Правда, он тянул руку осторожно, боясь, как бы Росинант не сдвинулся с места. Таким-то образом, хоть ему и очень хотелось спуститься и сесть в седло, Дон Кихот должен был либо стоять, либо оторвать себе руку.
Стал он тут мечтать о мече Амадиса, против которого бессильны все заклинания; стал он тут проклинать свою судьбу; стал горевать об ущербе, который нанесет миру его отсутствие за все это время, что он проведет здесь зачарованным; стал он снова вспоминать возлюбленную свою Дульсинею Тобосскую; стал призывать своего доброго оруженосца; стал взывать к помощи мудрецов Лиргандею и Алькифе; стал молить свою добрую приятельницу Урганду заступиться за него. Когда же наступило утро, Дон Кихот пришел в такое отчаяние, что заревел быком, потому что уже не надеялся, что с приходом дня кончатся его бедствия. Ему казалось, что он прочно заколдован и что муки его продлятся вечно. Эта уверенность возрастала в нем еще и потому, что Росинант за все это время ни разу не шелохнулся, и вот, он думал, что суждено и ему и его коню простоять так, не пивши, не евши и не спавши, пока не кончит злое влияние созвездий или пока не расколдует его другой, более мудрый волшебник.
— Ну и что вы скажете на все это, Стелла Эдуардовна?
— Покажите руку?
— Вот. Смотрите. След до сих пор виден.
— Да. Причем очень четкий. На то, что вы сами отлежали так во сне кисть, не похоже. Кажется вас действительно за руку привязывали.