Страница 23 из 116
— Черт знает что такое! — выругался в душе профессор, нахлобучивая свою кепку. — Ведь знал же, знал, что от него чего угодно ждать можно. Зазвал, наговорил три бочки арестантов, а в конце — пожалуйте бриться, дорогой профессор: дверь в нос и вали отсюда!
Но объясниться Сторожеву все-таки пришлось. Объяснение произошло через несколько дней в студенческой столовке под веселый хохот бурсы и звон посуды. Все вокруг только и говорили о раскрытом инкогнито писателя Грузинчика и о его впечатляющем членовредительстве.
— Видишь ли, Женька, ты уже, наверное, знаешь, что Гогой, о котором так сокрушалась Амалия Михайловна, оказался никто иной, как успешный писатель Грузинчик, известный больше под псевдонимом Эн. Гельс.
— Об этом, дорогой мой, вся Москва знает. Тоже мне секрет.
— Не кипятись. Я понимаю: обидно, когда перед самым носом дверь закрывают. Но, поверь, в той ситуации поступить иначе было просто невозможно.
— Ладно. Проехали. Меня, Арсений, любопытство гложет: какое отношение писатель Грузинчик имеет к твоей арбатской квартире и к читательскому клубу? У него что, проблемы с пищеварением?
— Прямое. Прямое отношение он ко всему этому имеет. Грузинчик в нашем клубе и начинал, пока его эта вездесущая Стелла не сцапала и не заставила контракт с издательством подписать.
— «Фауст» какой-то.
— Это ты на контракт намекаешь?
— Как догадался?
— Читали-с, знаем.
— Арсений Станиславович! Арсений Станиславович! А у нас сегодня лекция будет? — с шумом подскочила стайка студенток.
— Будет, деточки. С чего бы ей не быть?
Девчонки, от радости, что смогли хоть так пообщаться с любимым педагогом, вспорхнули и разлетелись в разные стороны.
После короткой паузы Сторожев продолжил:
— Мы с Грузинчиком почти ровесники. Он старше меня лет на 5 не более. Значит сейчас ему чуть больше 40, хотя на вид и не скажешь. Гога внешне словно заморозился стоило ему контракт под диктовку Стеллы подписать.
— Оставим мистику, Арсений. Ближе к делу.
— Гоге очень понравилась эта игра — читать всякую белиберду во время обеда. Поверь, он хороший филолог, знает не то 5, не то 6 языков и вдруг не на шутку увлекся низкопробной беллетристикой. А, главное, начал эту самую беллетристику ножом и вилкой, словно анатом какой вскрывать и внутренности исследовать.
— Дальше что?
— Исследовал, исследовал и наткнулся.
— На что наткнулся?
— На философский камень наткнулся.
— Не понял?
— Арсений Станиславович! Арсений Станиславович! — защебетала новая стайка влюбленных в Сторожева студенток.
— Ну что вам? — мотнул головой доцент, слегка утомленный всеобщим обожанием.
— А у нас лекция будет?
— Будет, будет, деточки.
— Ой, как хорошо!
— И, пожалуйста, передайте другим деточкам, что лекция непременно будет, но чтобы нас с профессором Вороновым не отвлекали пока. У нас разговор серьезный, понятно?
Девчонки дружно закивали головами и, получив важное задание, с веселым смехом выпорхнули из столовки.
— Это какую такую ты лекцию читаешь, Арсений, во время сессии?
— Так. На бис девчонки попросили. О чем мы, впрочем?
— О философском камне.
— Верно. О философском камне.
— Поясни. Я ничего не понял, Арсений. Что за камень такой? Насколько мне известно — это что-то из алхимии.
— Правильно, профессор, из алхимии.
— Ты не выпендривайся давай, а поясни, умник.
И Сторожев в миг стал необычайно серьезным и заговорщическим тоном начал: «Тысячи, миллионы разнообразных идей ежедневно рождаются и умирают в человечестве. Бесполезные и неоформленные, подобные мертворожденному младенцу, одни уходят из жизни, не успев прикоснуться к ней, другие идеи, более счастливые, увлекаются круговоротом общественного мнения, переносятся с места на место, подобно тому, как ветер носит и кружит по полям и лугам бесчисленные семена растений».
— Это цитата что ли?
— А что ты еще хотел от литературного негра?
— Всегда завидовал твоей памяти, Арсений.
— Profession de foi, дорогой.
— Что означает: Профессия обязывает.
— Верно. Я ведь тоже на эту Стеллу работаю. Она мне за подобные цитаты деньжат подбрасывает.
— Ну и к чему сия цитата?
— А к тому, что Гога решил в бессмысленной на первый взгляд массовой беллетристике искать семена блуждающих, но никем не замеченных великих идей, понял?
— Не понял. Поясни.
— Охотно. Одна из великих алхимических аксиом гласит: «Во всем есть семена всего». Следовательно, каждая песчинка содержит не только семена драгоценных металлов и драгоценных камней, но и частички солнца, луны и звезд.
— Так это же учение о монадах Лейбница.
— Похоже.
— Но при чем здесь философский камень и прочее? Причем здесь бессмысленная беллетристика и Гога-Грузинчик с ножом и вилкой у тебя в клубе?
— А вот при чем. Во всех этих бессмысленных романах, во всех этих шпионских сагах о Джеймсе Бонде, о Гарри Поттере и прочее Грузинчик смог разглядеть семя, зародыш Большой Великой Идеи, или Большого Романа, Большой Книги, понимаешь?
— Так что ж он ее, Большую Книгу, не написал, а все про какого-то Придурина шпарил?
— Не знаю. Наверное, сбой какой вышел. Однако согласись: Придурин ему много золота принес. Чем тебе не философский камень и не алхимия? Может быть, эта самая Большая Книга ему просто не далась. Может быть сага о Придурине — это только подступ, первый шаг, или испытание, испытание золотом, причем настоящим, не выдуманным. Другой бы радовался, а Гога все совершенства ищет. Вот он себе руку в сердцах и рубанул, чтобы с Придуриным покончить и вновь с чистого листа начать.
— Начать что?
— Как ты не понимаешь, Женька? Поиски Большой Книги… Которая помаячила и ускользнула, а в руках оставила только Придурина. Чем тебе не версия случившегося?
— Я что-то в существование этой Большой Книги, растворенной в миллионах малых ничтожных книжек, не очень верю. Алхимия она и есть алхимия. Чего с нее взять-то?
— Не веришь? Что ж, имеешь право. Когда Гога нам читал первые главы своей саги, то мы тоже не верили и расценили затею как бред. Один Гога никого не слушал и все экспериментировал и экспериментировал, словно проктолог какой в дерьме копался. Такие романы в классе шестом пишет каждый второй. Одна сплошная сублимация, по Фрейду. И вдруг успех, причем успех грандиозный. В навозной куче оказался настоящий самородок. Да ты и сам знаешь, что первые книги домохозяйки Роулинг с ее «Гарри Поттером» издатель поначалу в корзину выкинул. В корзину! Это мировой-то бестселлер! Каково!
— И правильно сделал. Дерьмо оно и есть дерьмо.
— Согласен, но миллионы, миллионы читают, значит, в этом что-то есть?
— Глупость. Одна сплошная глупость в этом только и есть и больше ничего. Мир сошел с ума — вот и зачитывается всякой ерундой.
— Прав ты, Женька. Ты же профессор у нас. Тебе по статусу всегда правым надлежит быть.
— Иронизируешь?
— А ты сам посуди? Возьми того же Гюго. Сколько в его книгах обычной мелодрамы? Жан Вальжан — беглый каторжник. Да это сразу придает книге интонацию тюремной романтики. А что у нас сейчас популярней всего в стране? Правильно: тюремный шансон. Вот они наши Жаны Вальжаны — взяли, да и выродились в Шафутинских и Трофимов. Герой Гюго запел по автомобильному радио — вот что произошло. Каторжник любит Козетту сначала как дочь, а затем начинает ревновать ее к Мариусу, как соперник. Сколько здесь скрытой неподдельной сексуальности. И как понятно это народу: суровая, убеленная сединами мужественность и неопытная, хрупкая юность, отношения любовников, как отца и дочери. В этом есть и блуд, и высокая романтика. А Бальзак? Да его роман «Блеск и нищета куртизанок», вообще, на триллер похож. Там тебе и преступный мир Парижа, и тайная полиция, и политические интриги, а все замешано на том, как бы продать богатому финансисту проститутку Торпий за миллион франков. Ну, разве это не триллер, не Марио Пьюзо какой-нибудь с его «Крестным отцом»? Любая великая книга — это почти всегда простая история Хуана и Марии, как сказал Ортега-и-Гассет. Это почти всегда волшебная сказка, а потом уже долгие авторские отступления для интеллектуалов. Достоевский сюжеты почти всех своих романов брал из газет, а, точнее, из раздела криминальной хроники. Детектив придумали американские романтики, Эдгар Аллан По «Убийства на улице Морг». А он — классик из классиков.