Люди сороковых годов

- Складно! - подхватила Мари. - А ты, разумеется, будешь участвовать как писатель.

- Я как писатель, но, кроме того, я желал бы, чтоб в этом обеде участвовал и Евгений Петрович.

- Но ему-то с какой стати? - возразила Мари.

- Как представителю севастопольских героев. Эти люди, я полагаю, должны быть чествуемы на всех русских общественных празднествах.

- Не знаю, согласится ли он, - проговорила Мари и как-то особенно протянула эти слова.

На другой день Вихров зашел к ним, чтобы пригласить самого генерала, но, к удивлению его, тот отказался наотрез.

- Но отчего же вы не хотите участвовать? - спросил его Вихров.

- А оттого-с, - отвечал Евгений Петрович, - что я человек старый, может быть, даже отсталый, вы там будете все народ ученый, высокоумный; у вас будет своя беседа, свои разговоры, - что ж я тут буду как пятое колесо в колеснице.

- Напротив!.. - возразил было Вихров.

- Нет, пожалуйста, оставьте меня в покое! - перебил его резко Евгений Петрович.

Его отговаривала в этом случае Мари: она все утро перед тем толковала ему, что так как он никогда особенно не сочувствовал всем этим реформам, то ему и быть на обеде, устраиваемом в честь их, не совсем даже честно... Тронуть же Евгения Петровича за эту струну - значило прямо поднять его на дыбы. Он лучше желал прослыть вандалом, стародумом, но не человеком двуличным. Мари, в свою очередь, отговаривала его из боязни, чтоб он, по своему простодушию, не проговорился как-нибудь на этом обеде и не смутил бы тем всего общества; но признаться в этом Вихрову ей было совестно.

Прочие лица, приглашенные Вихровым к празднованию обеда, все сейчас же и с полною готовностью согласились - и больше всех в этом случае изъявил удовольствие Виссарион Захаревский.

- Где ж мы будем обедать? - спросил он.

- Да, пожалуй, хоть у Донона можно, - сказал Вихров.

- У Донона так у Донона!.. - подхватил Виссарион. - Но кто ж, собственно, будет распоряжаться этим обедом?

- Я не знаю, если никто не возьмется, так мне, пожалуй, придется, отвечал, подумав, Вихров.

- Я возьму на себя, если только мне это позволите! - произнес скороговоркою Виссарион. - Я в этом тоже кой-что знаю, хорошего мало в жизни сделал, а едал порядочно.

- Сделайте милость, вам все будут очень благодарны! - воскликнул Вихров.

- С большим удовольствием сделаю эту милость; но сколько же вы, однако, предполагаете, чтоб сошло с лица на этот обед? - присовокупил Виссарион, любивший в каждом деле решать прежде всего денежный вопрос.

- Я полагаю, чтобы не по очень высокой цене, потому что между нами будут люди весьма недостаточные: Замин, ваш Живин, Марьеновский даже.

- По пяти рублей с вином с лица не много? - спросил с улыбкою Виссарион.

- Очень даже!.. Обед при этом, пожалуй, выйдет очень плох.

- Обед выйдет первый сорт - за это я уж ручаюсь; только Абрееву не говорите об нашем уговоре, а то он, пожалуй, испугается дешевизны и не приедет.

- Хорошо! - сказал Вихров.

Он почти догадывался, какого рода штуку хочет совершить Захаревский.

Дней через несколько к Донону собралось знакомое нам общество. Абреев был в полной мундирной форме; Плавин - в белом галстуке и звезде; прочие лица - в черных фраках и белых галстуках; Виссарион, с белой розеткой распорядителя, беспрестанно перебегал из занятого нашими посетителями салона в буфет и из буфета - в салон. Стол был уже накрыт, на хрустальных вазах возвышались фрукты, в числе которых, между прочим, виднелась целая гора ананасов.

Абреев сначала почти механически взял со стола карточку обеда и начал ее просматривать, но чем далее ее читал, тем более и более выражалось на лице его внимание.

- Обед, кажется, нам недурной предстоит, - сказал он, обращаясь к Плавину.

- Зачем же дурной? Захаревский мне говорил, что обед будет хороший, отвечал тот как-то рассеянно и затем, обращаясь как бы ко всему обществу, громко сказал: - А кто ж, господа, будет оратором нашего обеда?

- Мне уж позвольте речь держать, - подхватил Вихров, - так как некоторым образом я затеял этот обед, то и желаю на нем высказать несколько моих мыслей...

- Вихров и должен говорить, Вихров! - подхватили прочие.

Плавин ничего против этого не возразил; но по холодному выражению его лица можно было судить, что вряд ли не сам он приготовлялся говорить на этом обеде.

Когда сели за стол, Вихров тоже взглянул на карточку и потом сейчас же, обратясь к Виссариону Захаревскому, спросил его:

- А сколько вы своих за обед приплатили?

- Что, вздор!

- Нет, сколько, однако?

- Рублей по тридцать пять на человека.

Вихров покачал головой.

- Это гадко даже - проедать столько в один час, - проговорил он.

- Нет, ничего, приятно!

Видимо, что Плавин и Абреев с первого же блюда начали блаженствовать и только по временам переглядывались между собой и произносили немногосложные похвалы каждому почти блюду; Марьеновский ел совершенно равнодушно; Живин очень робко и даже некоторые кушанья не умел как взять и решительно, кажется, не знал - что такое он ест; зато Замин вкушал все с каким-то омерзением.

- Вот жеванины-то этой проклятой навалили, ешь да еще деньги плати за нее! - говорил он, кладя себе в рот божественный пудинг из протертого свиного мяса.

Герой мой заметно был беспокоен и, кажется, гораздо больше, чем обедом, был занят предстоящей ему минутою сказать речь. Наконец, перед жарким, когда разлито было шампанское, он поднялся на ноги и заговорил:

"Милостивые государи!

Все мы, здесь собравшиеся на наше скромное празднество, проходили в жизни совершенно разные пути - и все мы имеем одну только общую черту, что в большей или меньшей степени принадлежим к эпохе нынешних преобразований. Конечно, в этой громадной перестройке принимали участие сотни гораздо более сильнейших и замечательных деятелей; но и мы, смею думать, имеем право сопричислить себя к сонму их, потому что всегда, во все минуты нашей жизни, были искренними и бескорыстными хранителями того маленького огонька русской мысли, который в пору нашей молодости чуть-чуть, и то воровски, тлел, - того огонька, который в настоящее время разгорелся в великое пламя всеобщего государственного переустройства".