Страница 5 из 101
Сейчас его провожали сотни молодых пар глаз, не желающих поверить, что этот вот тип, на котором тряпки лежат лучше, чем на Дениэле Крейге,[13] работает в бюджетной сфере. Осознавая производимое впечатление, Шацкий прошел мимо скучной академической картины, изображавшей некую античную сцену, и остановился перед микрофоном.
Нужно сказать что-нибудь веселое; у него складывалось такое впечатление, что все ожидают именно этого: молодежь, учителя, парень с дредами, снимающий торжество для школьной хроники. Директриса тоже желала бы увидеть в Youtube, как она легко и красноречиво представляет прокуратуру, что ни говори, ведь настоящий мужчина, а не сухарь, читающий на память статьи кодекса перед камерами. Сам же он желал почувствовать себя на мгновение одним из присутствующих в зале, припомнить, что когда-то был даже не молодым — это его не привлекало — но свежим. Другими словами: неиспорченным.
Шацкий разыскивал в памяти какую-нибудь школьную шутку для начала беседы, но посчитал, что не может заменить одну стилизацию другой.
Молчание затягивалось, по залу пробежал шорох; наверняка сразу пару десятков человек как раз шепнуло соседу: «ты-ы, так чего он тут». Учительница сделала движение, как будто бы желала подняться с места, чтобы спасать ситуацию.
— Статистика работает против вас, — холодно произнес Шацкий. Сильный голос, натренированный в ходе сотен процессов и заключающих речей, прогремел над головами собравшихся слишком громко, прежде чем кто-то отреагировал и уменьшил уровень звука. — Каждый год в Польше совершается более миллиона преступлений. Полумиллиону лиц представляются обвинения. Что означает, что на протяжении своей жизни часть из вас наверняка совершить запрещенное деяние. Скорее всего, вы чего-нибудь украдете или станете причиной дорожно-транспортной аварии. Быть может, кого-нибудь обманете или поколотите. Кто-то из вас наверняка кого-нибудь убьет. Конечно, сейчас вы даже не допускаете подобных мыслей, но большинство убийц их к себе тоже не допускали. Они просыпались как нормальные люди, чистили зубы, делали себе завтрак. А потом что-то случалось, неудачное стечение обстоятельств, событий, эмоций. И спать они шли уже как убийцы. Кого-нибудь из вас это тоже встретит.
Шацкий говорил спокойно, убедительно, словно в зале суда.
— Но статистика лжет. — Шацкий еле заметно улыбнулся, как будто бы должен был сообщить приятное известие. — Она охватывает лишь зло открытое. На самом же деле, обид и преступлений гораздо больше. Иногда они так и не выходят на свет божий, поскольку совершенные произведения совершаются ежедневно. Иногда это вещи слишком мелкие, чтобы пострадавшие желали о них заявлять. Чаще же всего зло скрывается за двойным занавесом страха и стыда. Это насилие в семье. Преследование в школе. Моббинг[14] в фирмах. Изнасилования. Приставания. Черное число несправедливостей, которых невозможно сосчитать. Вас это тоже встретит. Одна из пяти сидящих здесь девушек станет жертвой насилия или попытки изнасилования… Вы станете психологически издеваться над партнерами, будете воровать деньги у неспособных защититься родителей. Дети будут сжиматься в комочек в своих кроватях, слыша ваши шаги в коридоре. Вы будете использовать для этого собственную жену, считая, что в своем праве. Или же станете притворяться, что крики избиваемых и насилуемых за стеной вас не касаются, что нечего соваться не в свое дело.
Шацкий сделал паузу.
— Я не знаком с вашими работами и не знаю, каким образом вы представляете предотвращение насилия. Я, как прокурор, знаю только один способ.
Учительница молитвенно глядела на Шацкого.
— Вы желаете предотвращать насилие? Не творите зла.
Он отошел на шаг от кафедры, давая знак, что закончил. Учительница воспользовалась случаем, быстро поднялась на возвышение и вызвала победительницу конкурса. Виктория Сендровская, класс IIЕ. Эссе под названием Как приспособиться, чтобы выжить в семье.
Аплодисменты.
На подиум вскочила девушка, ничем не отличающаяся от похожих на нее клонов, которых Шацкий ежедневно встречал на улице, такой же клон даже проживал с ним под одной крышей. Ни высокая, ни низкая, ни худая, ни толстая, ни уродина, ни красавица. Да, красива, точно так же, насколько красивы все девчонки-восемнадцатилетки, у которых недостатки красоты бывают, самое большее, милыми. Волосы, собранные на затылке, очки. Белый тоненький гольф — в качестве облачения для школьного торжества. Единственное, что ее выделяло, это длинная до самого пола, стекающая юбка, черная, словно вулканическая лава.
Учительница поначалу сделала движение, как будто собиралась дать диплом Шацкому, но передумала, глянула на прокурора неприязненно и сама отдала папку девушке. Виктория вежливо кивнула ей и Шацкому, после чего возвратилась на свое место.
Прокурор посчитал, что это прекрасный момент для того, чтобы исчезнуть и самому, потому выскользнул в коридор. Едва он успел пробежать под висящей над дверью актового зала картиной с античной сценой — на первом плане стояла задумавшаяся и несчастная женщина, скорее всего, героиня трагедии — в кармане завибрировал телефон.
Из фирмы. Начальница.
О, Зевс, — взмолился Шацкий, — дай мне какое-нибудь приличное дело.
— Уроки закончились?
— Да.
— Прошу прощения за то, что морочу вам голову, но не мог бы пан поехать на Марианскую? Это на одну минутку, нужно только стряхнуть пыль с немца.
— Немца?
— По причине дорожных работ обнаружили какие-то древние останки.
Шацкий глянул в школьный потолок и выругался про себя.
— А Фалька послать нельзя?
— У Пиноккио слушания в Барчево. Все остальные или в суде, или же в окружной на переподготовке.
Шацкий молчал. Ну что это за начальница, которая оправдывается.
— Марианская — это там, где морг?
— Да. Вы увидите патрульную машину в самом низу, возле больницы. Можете перенести кости на другой берег Лыны,[15] тогда это уже это будет дело южных.
Шацкий комментировать не стал. Управление посредством сердечности, дружественности и попыток остроумия всегда действовало ему на нервы. Сам он предпочитал просто сделать дело. А в Ольштыне с этим было исключительно паршиво, мгновенный переход на «ты» плюс шуточки, а двери в кабинет Эвы всегда были настолько намеренно открытыми, что ее секретарша должна была страдать от хронической простуды.
— Поеду, — только и сказал он, и тут же отключился.
Шацкий надел и застегнул пальто. Машину поставил вроде бы как и близко, но лед, валящийся с неба, был словно библейское бедствие.
— Пан прокурор?
Шацкий обернулся. За ним стояла Виктория Сендровская, ученица IIЕ класса. Свой диплом она держала словно щит. Девушка молчала, и Шацкий не знал, то ли она ожидает поздравлений, то ли ждет, когда он начнет разговор. А ему ей не было чего сказать. Он присмотрелся к ученице. Та все так же ничем не выделялась, а вот глаза у нее были очень большие, светлые, с бледно-голубым оттенком ледника. И очень серьезные. Быть может, она бы и показалась ему интересной, если бы не то, что у него имелась шестнадцатилетняя дочка. Уже давно жизнь вмонтировала ему в голову некий переключатель, в результате чего он полностью перестал обращать внимание на молодых женщин.
— Эти крики избиваемых и насилуемых за стеной…
— Да?
— Вы были не правы. Несообщение о преступлении является наказуемым, но только лишь в исключительных случаях, таких как убийство или терроризм. А насиловать можно на стадионе, при полных трибунах, и для зрителей это будет, самое большее, неблаговидным с точки зрения морали.
— Как раз в случае изнасилования можно признать, что сорок тысяч зрителей принимало участие в покушении на сексуальную свободу вместе с насильником и впаять им всем за групповое изнасилование. Так даже лучше, наказание повыше. Вы что, желаете проэкзаменовать меня на знание Кодекса?…
Девушка, смутившись, отвела взгляд. Выходит, он отреагировал слишком резко.