Страница 3 из 101
Затем кивает головой, пожимает вытянутую руку.
Учительница повела его по школьным коридорам. Интерьеры ничем особенным не отличались, если не считать того, что некоторые элементы — увенчанные арками дверные проемы, толстые стены, деревянные двери, разделенные характерным образом на квадраты и прямоугольники — напомнили ему каникулы с родителями, которые он проводил у моря, в каком-то оставшемся от немцев доме неподалеку от Кошалина. Наверняка здесь тоже можно было почувствовать тот же запах старинных кирпичных стен, если бы не щекочущая в носу смесь подростковых гормонов, дезодорантов и пасты для паркета.
Шацкий не успел подумать над тем, скучает ли он по лицейским временам и не хотелось бы ему вновь пройти преисподнюю молодости, как они вошли в актовый зал, где собравшиеся ученики аплодисментами награждали трех женщин различного возраста, которые закончили дискуссию и теперь, улыбаясь, стояли на возвышении.
— Пан приготовил какую-нибудь краткую речь? — шепотом спросила учительница. — Молодежь очень на это рассчитывает.
Шацкий подтвердил кивком, думая, что даже уголовный кодекс разрешает лгать, когда даешь показания о себе.
2
Тем временем, в окрестностях Ольштына, не слишком близко, но и не слишком далеко, в ничем не выделяющемся доме по улице Рувней обычная женщина, настолько обычная, что почти что среднестатистическая, была погружена в невеселые мысли относительно себя самой. Как раз сейчас она пришла к заключению, что была ни на что не годной уже к моменту рождения. Все потому, что ранее у нее было целых девять месяцев, чтобы отойти от совершенной себя. Она представляла себе это так, что, возможно, еще в момент зачатия, стрелочка на ее циферблате божественной распредтаблицы стояла посреди зеленого сектора, а потом дрогнула и пошла совсем не в ту сторону, что следует. Не настолько, чтобы она сама была больной, калекой или дурой — вовсе нет. Просто стрелка дрогнула и переместилась с зеленого поля на оранжевое. И когда первая клетка — кто знает, возможно, даже превосходная — разделилась на две, то были две первые частички несовершенной ее. А потом все уже пошло по накатанной, и в момент рождения она состояла из такого количества несовершенных клеток, что вред был неотвратим.
Перечень несовершенств тянулся в бесконечность, и, как это ни парадоксально, ей было легче вынести все это психически, поскольку о них знала только она. Отсутствие терпеливости. Отсутствие систематичности. Отсутствие собранности. Отсутствие эмпатии. Отсутствие материнского инстинкта, вот это, похоже, было для нее больнее всего. Знакомым она все время твердила, что справится, что сможет вынести лишь собственного ребенка, только собственный не действует ей на нервы. Все смеялись, она тоже смеялась, но не над тем, что сказала, но лишь над тем, что все то была херня, а не правда — собственный ребенок действовал на нервы сильнее всего. Даже когда рядом не было зеркала, было достаточно глянуть на квадратного пацана с маленькими глазками, чтобы видеть себя, все свои паршивые гены, произведенные запаршивевшими клетками.
Ну да, маленькие глазки. Их тяжело скрыть. Волосы еще как-то можно покрасить и уложить, узкие губы увеличить, остроконечные уши спрятать. Но вот маленькие глаза? Не существовало такой косметики, которая бы превратила те глубоко спрятанные в глазницах зыркальца в прекрасные, миндалевидные глаза. Такие глаза, которые бы ее спасли, чтобы люди говорили: ну, в принципе ничего особенного, но вот эти глаза, ну вправду: с переду становила, как Бозя дарила. Так что, нечего делать, с переду она не становилась.
Глаз невозможно было спрятать, фигуры — тоже, на фигуру темных очков ведь не наденешь. Эта фигура была для нее самой больной проблемой. Ничто ее не выделяло. Если бы была очень худая — у таких тоже свои фаны имеются. Очень пухлая — тоже. С громадными грудями — да толпы на нее оглядывались бы. А он мог бы говорить: эх вы, сисечки мои, сисечки любимые… Так нет же, она была квадратной, а точнее — прямоугольной. Без бедер и без талии, с ногами как у селянской бабы, на которых целый день стоять можно. Вроде как и плоской она не была, но ухватиться тоже не за что было, у толстых мужиков иногда бывают такие сиськи. И эти плечи: словно все время носила блузку с подушками, в девяностых годах подобные были модными.
Она пыталась подобрать длинную юбку и свитер, чтобы оно как-то выглядело, что у нее таки талия и бедра имеются. Для нее крайне важно было выглядеть красивее, чем обычно. Чтобы иметь что-то для него, чтобы он знал, что это не было ошибкой.
Из гостиной раздался ноющий вой. А как же по-другому, ведь уже целых четверть часа, как им никто не занимается, если бы мог, то обязательно по Голубой Линии позвонил бы.[10] Она бросила свитерок на полку под зеркалом и побежала к ребенку. Малой стоял на коленях у шкафа, спрятав голову в подушки, и плакал.
— Что случилось?
— Ницё.
— Чего тебе не хочется?
— Не, — показал тот на телевизор.
— Ты не хочешь эту сказку?
— Нет.
— Губку Боба?
— Не.
— Черепашку Фрэнклина?
— Не, не, не!
Теперь он уже смеялся, посчитав, что это замечательная игра. Вот только слезы на щеках еще не высохли. Вроде как с детьми так и бывает, в мгновение секунды они способны забыть неприятные эмоции. Женщина не знала, как гормон был за это ответственным, но следовало бы его выделить и продавать в таблетках. Она сама сразу бы купила ведро.
— Зебру?
— Не.
— Синего медвежонка?
— Не.
— Ёбаного хуя в желе? — тон ее голоса не изменился даже на тысячную долю октавы.
— Не. Тика.
И рассмеялся таким сладеньким голоском, как будто понимал, что та имеет в виду. Женщина потерла лицо руками. Что ни говори, мамаша из нее чудесная. В конце концов, включила канал наугад, поскольку не помнила, где диск с Кротиком; к счастью, на экране появилась реклама, которая на маленького ребенка действует, словно укол героина. Малой застыл с наполовину открытым ртом, женщина же глянула на часы и пошла забросить в микроволновку блинчики с творогом.
Она не знает, что творится с этим временем, час назад пацан должен был уже пообедать. И вообще, ей следует что-то сделать. Сама сидит в хате целый день, а как только он вернется, она способна предложить лишь блинчики двухдневной давности из микроволновки. Даже если к ним сделает еще и взбитые сливки и разморозит малину, все равно, это будут блинчики двухдневной давности.
И что скажет? Извини, дорогой, целый день я пыталась подобрать такие одежки, чтобы ты не узнал, что у твоей жены нет талии.
Она почувствовала, как в горле паника вырастает, словно третья миндалина. С трудом сглотнула слюну… Ну почему она не сделает чего-нибудь? Почему она такая, ни на что не пригодная? Такая — он и вправду способен все облечь в слова — размазня. Все именно так — размазня, каждый слог в этом слове звучит словно пощечина: раз — маз — ня. Первая такая крепкая, неожиданная, последняя — похожая на шлепок, уже неубедительная…
Ну почему она ничего не сделает? У нее есть прекрасный сынок, изумительный сын, дом на лесной опушке, работать не обязана, для полного счастья не хватает только прислуги. Так что возьми себя в руки, женщина! Возьми малого, отправься в супермаркет «Лидл» и сделай какой-нибудь приличный ужин. Именно так!
Она вытащила блинчик из микроволновой печки, сына упаковала в пластмассовый стульчик для кормления — тот сразу же расплакался, так как не любил, когда что-либо делалось резко. Женщина поцеловала его в лобик и установила стульчик передом к телевизору: ну не было у нее времени на правильное воспитание, если не хотела со всем успеть. Она порезала блинчик на кусочки и тут же помчалась к зеркалу, минут пять сын будет есть, она же за это время оденется и чуточку подкрасится.
— Не цю! — донеслось из спальни.
— Хочешь, хочешь, такой вкусный блинчик, кушай сам — как большой мальчик, а потом пойдем гулять.