Страница 7 из 65
Небо над восточной кромкой леса едва окрасилось розовым, а Марта уже была на дворе и споро развешивала на веревках белье.
— Позвольте вам помочь, — вдруг услышала она мягкий голос с нерусским акцентом. Оглянулась: да, тот самый майор. Стоит возле корыта с бельем и улыбается.
— Что, товарищ майор, бессонница замучила? — озорно усмехнулась Марта.
— Нет, комары, — в тон ей усмехнулся майор.
— Да вы же столько по болотам ходите, — пора и привыкнуть! — рассмеялась Марта.
— У вас здесь комары слишком беспокойные — вроде тихие, а спать не дают, — ответил майор, расправляя простыню на веревке.
— Ой ли, комары вам мешают? — с хитринкой усмехнулась Мартами первого лица: Генрих Герлиак, Вайсрутения
— Ой ли, комары вам мешают? — с хитринкой усмехнулась Марта.
Я не нашелся, что сразу ответить. Я присел на пенек и закурил. Марта вдруг пробудила во мне давнее воспоминание детства.
Музей с картинами неоромантиков. Огромное полотно с купающимися девушками: розовощекие, полногрудые девы Рейна, золотистые косы тяжелыми гроздьями ниспадают по белым плечам, предательски прикрытым нежной тканью нижних одежд. То, чего не видно, дорисовывает пламенное воображение подростка… Я никогда в жизни не видел такого в реальности: немецкие проститутки, с которыми я прежде имел дело, были лишь дешевой подделкой под вожделенных дев с той картины. И вдруг я увидел в реальности мечты моей юности! Само совершенство, данное в ощущении.
Я зачарованно смотрел на Марту, нервно затягиваясь сигаретой.
— Что с вами, товарищ майор? — посерьезнела Марта. Она уловила мой взгляд и замерла. Ее высокая грудь нервно вздымалась, и при взгляде на это я терял остатки самообладания.
— Ничего, — хрипло ответил я, потушив окурок. — Надо довешать белье.
В бытность мою в Польше один поляк утверждал, что в Кресах Всходних живут колдуньи, одним взглядом превращающие заносчивых шляхтичей в бессловесных рабов. Поляки знали эти места. Я почувствовал, как меня увлекает странное и незнакомое чувство. Я хочу Марту? Так можно взять ее и уйти. Отстреляться от возможной погони. И доложить Баху, что операция не удалась.
— Э-э, нет! — усмехнулся кто — то неведомый. — Это она уже тебя взяла. Ведь ты не дикий бесчувственный латыш, насилующий все, что движется! Ты увидел чудо и хочешь стать частью этого чуда. А не для того ли судьба занесла тебя в лесную глушь Вайсрутении, чтобы ты увидел здесь Совершенную Красоту? Ты, ариец! Ты наделен сверхъестественным чувством Прекрасного! И вот оно тебе явилось в ощущении!
Осознает ли она сама, воплощение неземной прелести, как она прекрасна?! О, женщины Вайсрутении! Сколько среди вас таких лесных колдуний, заманивающих в сети и уводящих в призрачную зелень лесов и туман озер? Ваши глаза полны волшебного зеленого и голубого света, источаемого лесами и озерами, их странной магией, от которой хочется спрятаться или погрузиться в них без остатка!
— Что с вами, товарищ майор? — в голосе Марты сквозила озабоченность.
Действительно, что со мной?! Что за странное чувство?! Живи я в простое и понятное Средневековье, — я побежал бы к инквизитору и попросил бы избавить меня от дьявольских чар! А сейчас? Бежать в гестапо? Нелепо!
Я громко рассмеялся. Марта с испугом посмотрела на меня.
— Все нормально, девочка! — ласково произнес я. Сколько ей? Двадцать? Где — то так… По формальным признакам я гожусь ей в отцы. И что я придумал себе? Я нахожусь в осином гнезде партизан, и мою железную нордическую волю подтачивают странные чувства. Может, партизаны поставили черную магию себе на службу?
От таких мыслей любой сойдет с ума.
Марта развесила белье и ушла в дом. Я докурил сигарету и направился следом. На крыльце вдруг возник Первушин.
— Что, майор, не спится? — осклабился он. Я ощутил вдруг к нему такую резкую неприязнь, что еле удержался от искушения дать ему по физиономии.
— А вам какое дело, товарищ старший лейтенант? — резко спросил я.
— Да нет, я в том смысле, что, может, вам у медсестры Марты захочется снотворного попросить, — процедил Первушин. — Так вот я хотел предупредить: не стоит, майор!
— Я так понимаю, что вы мне угрожаете, товарищ старший лейтенант? — сухо осведомился я.
— Я вот что скажу, майор… это мы там были «товарищ старший лейтенант» и «товарищ майор». А завтра придет с отрядом начальник из НКВД «дядя Вова» и поставит нас обоих к стенке за «преступное малодушие, выразившееся в сдаче в плен к врагу».
Я удивился, как стройно выразил мысль обычно косноязычный Первушин. Видимо, он от кого — то уже слышал фразу о «преступном малодушии» и она крепко засела в его примитивном сознании.
— Я готов к смерти, — ответил я. — Только хотелось бы встретить ее в компании с тобой, чтобы знать наверняка, что ты умрешь раньше. И советую присмиреть: если ты думаешь, что без оружия я при случае тебе глотку порвать не смогу, то ты ошибаешься.
— Ну, вот и поговорили! — со странным удовлетворением констатировал Первушин. — А насчет Марты я тебя предупредил, майор. Спокойной ночи!
И он ушел в дом.
Итак, даже в шкуре русского офицера я успел за короткий срок приобрести себе лютого враг а. Впрочем, черт с ним!
Стемнело. Комары стали невыносимы, и я ушел в дом. В столовой ужинали дети: девять мальчиков и девочек в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Вместе с ними ужинал врач Константин Николаевич. Увидев меня, он заулыбался и сказал:
— Садитесь с нами ужинать, товарищ майор. Наш повар Кузьмич сделал удивительную вкуснятину: гречневую кашу со шкварками.
— Спасибо, я не голоден, — отказался я. — А где Марта?
— В изоляторе. У Коли Савельева высокая температура, подозреваю воспаление легких, — вздохнул врач. — Я попросил ее подменить меня, пока я ужинаю.
Марта сидела возле постели мальчика в комнате с четырьмя койками. Мальчик спал, а Марта в свете керосиновой лампы читала книгу. Увидев меня, она приложила палец к губам.
— Тише! Он только что уснул, — прошептала она. — Вроде температура начала спадать. Накиньте халат.
Я кивнул и торопливо набросил на плечи висевший на вешалке при входе в изолятор белый халат. Присел на белый табурет рядом с Мартой. Она осторожно поправляла подушку спящему мальчику. Золотистая волна волос упала на ее хрупкое плечо; нежный профиль четко обрисовывался в неровном свете керосиновой лампы. Мне вдруг невыносимо захотелось обнять эти точеные плечи, зарыться лицом в золотистый поток и искать губами невесомые крылья ресниц, бархатную кожу и нежную пухлость губ… Наваждение какое — то!
Марта повернулась ко мне и улыбнулась, вопросительно глядя темными омутами глаз. Днем они были прозрачно голубыми, как озера Вайсрутении, а сейчас казались почти черными. С трудом преодолевая внезапно упавшее на меня оцепенение, я спросил:
— Скажите, а почему у вас такое нерусское имя? Ведь у русских нет такого имени — «Марта»?
Марта тихо рассмеялась.
— Вообще родители хотели назвать меня в честь праздника Международного женского дня «Восьмомартой». Но здравомыслящая служащая загса уговорила их ограничиться «Мартой».
— А где сейчас ваши родители?
— Отец был оперативным сотрудником милиции. Его убили бандиты во время операции, давно. А мама умерла перед войной.
Марта охотно рассказывала о себе: видимо, ей давно хотелось поговорить с кем — нибудь.
— Я окончила медучилище, и друзья отца устроили меня в медсанчасть НКВД. Ведь и этот пионерлагерь тоже был для детей работников НКВД. Летом я всегда сюда ездила вместе с Константином Николаевичем. Он хороший, он мне как отец!
— А почему детей не эвакуировали с началом войны? — спросил я.
— Какое — то роковое стечение обстоятельств! — передернула плечами Марта: видимо, от неприятных воспоминаний.
— Когда после обеда 22 июня нас собрал начальник лагеря Иван Капитонович и сказал, что началась война, он вначале не велел об этом объявлять детям: дескать, скоро наши бойцы отбросят обнаглевших фашистов в их логово, в Германию, и мы сразу расскажем о наших победах. Ну, а через пару дней стало ясно, что о победах рассказать в ближайшее время не придется. Пионервожатые спрашивали насчет эвакуации, но Иван Капитонович говорил, что без указания из Минска