Страница 35 из 62
Но когда колонна с пятью тоннами продуктов, одежды и медикаментов въехала в Грозный, я поняла, что судьба благосклонна ко мне и мы вскоре обязательно проедем мимо двора, где находится Клавдия Васильевна. Рядом, в кабине грузовика, сидел молодой худенький капитан, старший колонны – значит, тот, который принимает окончательное решение, двигаться ей дальше или
остановиться. Разговорились – объяснила все, что знала, про стариков Грозного, показала конверт с деньгами, рассказала о московском сыне. И капитан оказался человеком. Подумав какое-то время, он приказал водителю сделать остановку и пошел в нужный двор вместе со мной. Сказав: «Я сам буду охранять».
Клавдия Васильевна лежала на кровати – плохо себя чувствовала – посреди многомесячной грязи никогда не убираемой полуразрушенной комнаты, где есть три с половиной стены, а в четвертой – проем от артиллерийского снаряда, завешенный тряпьем… Как тут в дождь? Баба Клава уже по шагам узнала меня: «Анечка? Ты?» Хотя к этому времени мы не виделись месяца три, никак не меньше, да и само знакомство наше было шапочным. Но Клавдия Васильевна так ждала весточки от сына и так связывала эту весточку со мной…
Капитан присел на единственный стул у двери, молча слушая наш разговор.
– Как там мой Валера?
– Все нормально.
– Не тяжело ли ему было послать эти деньги?
– Вам тяжелее.
– А вы ему лишнего не наговорили обо мне?
Мы пробыли у Клавдии Васильевны минут десять, первой встала я – капитан даже не торопил. Я заметила – он плачет и не спешит на свет, где нас ждут его бравые товарищи по оружию.
«Спасибо, – сказал капитан, когда мы вышли, – что взяли меня с собой. Мы же не видим всего этого. Мы же не знаем. Мы сюда не ходим». Это была правда. Для военных война не персонифицирована. Они стреляют по руинам, а кто конкретно сидит в тех руинах – им думать не полагается.
Слез этого 25-летнего тогда человека я не забываю. Никогда. Война такая получилась: федералы не плакали по гражданским. Но еще и потому, что капитан потом стал жертвой всей этой истории и заплатил службой за собственное добросердечие.
Итак, не успела доехать до Москвы – «телега» из Министерства обороны. Донос то бишь. Сигнал в Генеральную прокуратуру. Оказывается, я имела злой умысел – «намеренно подвергла опасности жизни российских военнослужащих», действием, выразившимся в том, что «заставила остановиться колонну» и пошла куда-то «по своим личным делам»… Вот так. В том грузовике, оказывается, среди офицеров был контрразведчик, он-то и начирикал фальшивку…
Я дала все требуемые объяснения, и те, кому их дала, поняли – и про бабушку, и про деньги, и про ее сына – и отстали. Меньше повезло капитану: его уволили. За Клавдию Васильевну. За ее жизнь – на привезенные нами деньги она довольно долго прилично жила. За его слезы.
Но военным неймется. И поэтому дальше – цитата из мемуаров генерала Геннадия Трошева, получившего на войне Героя России, но так и не разучившегося лгать:
«В августе 2000 года Политковская сопровождала гуманитарный груз для дома престарелых в Грозном. Военные выделили охрану, сформировали колонну, вынуждены были задействовать людей, оторвав солдат от выполнения прямых обязанностей в зоне боевых действий. Ведь любое продвижение колонны по городу далеко не безопасно. Но Анна Политковская, похоже, об этом даже не думала. По пути следования требовала неоправданных остановок для решения своих личных проблем (выделено мной – А.П.), чем подвергала риску сопровождавших ее солдат и офицеров. Она остановила колонну и, приказав военным ждать, растворилась в городском квартале. Около часа солдаты и офицеры торчали на улице, как в тире, представляя собой отличную мишень для боевиков. Командир извелся. Всего одной фанаты какого-нибудь от-морозка хватило бы для трагедии. Именно об этом он и сказал в конце концов вернувшейся Политковской. Журналистка закатила истерику и стала оскорблять военных, насколько злобы хватило. Вот бы послушали ее родители и близкие солдат и офицеров! Глаза бы заплевали Политковской».
Это – слова мужчины? Государственного мужа? Когда ложь смачно смешана с правдой? «Глаза бы заплевали»… И под всем – подпись генерала. Неистребимое стремление наговорить гадостей за спиной – типичная гарнизонная местечковость. Обременил ли себя генерал Трошев проверкой фактов? Нет. Поговорил с тем командиром, который «извелся»? Нет. Подумал хотя бы о Клавдии Васильевне Ануфриевой, в мамы и ему годящейся? Нет.
Потому что такая там вышла война, и принцип ее один: лес рубят – щепки летят, не человек живет – а «имеется человеческий материал», не бабушка – а отходы «антитеррористической операции». Рисковать жизнью ради судьбы 75-летней старухи нельзя, потому что бессмысленно, – за это не получишь ордена…
Прошло время, и снова был Грозный, и в конверте – опять деньги от сына. Но Клавдия Васильевна уже лежала на кровати, застеленной вонючим тряпьем, и постанывала: «Слабею я, Аня, вывези меня отсюда…» Ее муж дядя Леша, пьяница, дал бабушке снотворное, сказала соседка, и она стала редко откликаться на зовы внешнего мира. Мы виделись всего пятый или шестой раз в жизни, но пройти мимо было уже невозможно. Пройти – означало очень простые и ясные вещи: смерть.
Однако хотеть не значит сделать, вывезти кого-то из Грозного – это настоящая операция. Почти военная. Ее надо разрабатывать, проводить разведку и подготовительные мероприятия и лишь тогда что-то предпринимать. Причем один тут в поле не воин – бабушку можно вывезти, лишь объединив усилия очень многих самоотверженных людей, думающих, как ты.
Возглавил операцию от начала до конца полковник Шарпуддин Шарипович Лорсанов – начальник отдела МВД Чечни. Он купил бабушке билет на самолет – между прочим, это очень дорого, и ни разу более чем за год, прошедший с нашего знакомства, родные бабы Клавы в Москве даже не попытались сделать то же самое. Это он, Шарпуддин, нашел милиционеров в грозненских райотделах, чтобы день за днем они помогали то со «скорой», то с врачами, то с переговорами в Грозненском доме престарелых, куда бабушку забрали на несколько суток, помыли, подкормили, последили за состоянием перед непростой для нее поездкой…
И ни слова о деньгах и опасностях. Люди в Грозном живут, как в последний день, – это уже особая порода.
Они знают, что такое смерть, и поэтому особенным образом ценят, когда в ком-то еще теплится жизнь. Рустэм с Магомедом, милиционеры из Октябрьского районного отдела милиции, не были обязаны вечером после работы бегать со мной по городу, подставляя свою жизнь под пули, которых тем больше, чем гуще сумерки. Но бегали. Потому что видели: Клавдию Васильевну больше ни на одну ночь нельзя оставлять одну. И говорили: «Поможем, конечно», – благородно не глядя на часы. Город пустел, все старались убраться из него подобру-поздорову, блокпосты начинали палить во все стороны… А «мои» милиционеры пошли домой, лишь когда Клавдию Васильевну уложили в чистую постель в доме престарелых и было почти темно и, значит, совсем опасно.
Путь в Ингушетию, в аэропорт «Магас» у станицы Орджоникидзевской, по 40-градусной жаре оказался не менее трудным, чем все предыдущие усилия. Клавдия Васильевна плохо переносила марш-бросок через десятки блокпостов в милицейской «таблетке», которая неслась по развороченной дороге с максимально дозволенной ей скоростью, и носилки мотало по полу в такт воронкам, влетавшим под колеса.
Бабушка то и дело впадала в беспамятство, и мы с милиционерами поочередно смачивали минеральной водой тряпки и платки, оказавшиеся под рукой, чтоб обтереть и охладить ее лоб.
И вот долгожданный аэропорт – и тут же смена настроений: мы уже выехали из войны, и помогать никто не спешит. Побежали за врачом – пришла дама с перекошенным от злобы лицом по имени Лейла Мальсагова. Узнав, что мы из Чечни, разгневалась и перешла на «ты». Потребовала расписку, что бабушка не умрет ни в аэропорту, ни в полете. И, даже не дотрагиваясь до Клавдии Васильевны, прошипела сквозь красивые ровные зубы: