Страница 20 из 62
В этом материале нет ни одной фамилии тех цоцанюртовцев, которые согласились свидетельствовать о том, что случилось в их селе. Слишком часто федералы уничтожают тех, кто «открывает рот».
Что такое «зачистка»? Это слово ввела в наш обиходный словарь вторая чеченская война – а точнее, генералы Объединенной группировки войск и сил на Северном Кавказе. Из Ханкалы – главной военной базы Группировки под Грозным – транслируются их телевизионные отчеты о ходе так называемой «антитеррористической операции». Обывателей уверяют, что «зачистка» – это не что иное, как «проверка паспортного режима». А на самом деле?
Конец 2001-го и начало 2002-го стали самым жестоким периодом этой войны. «Зачистки» прокатились по Чечне, сметая все на своем пути: людей, коров, одежду, мебель, золото, утварь… Шали, Курчалой, Цоцан-Юрт, Бачи-Юрт, Урус-Мартан, Грозный, опять Шали, опять Курчалой, снова и снова Аргун, Чири-Юрт. Многосуточные блокады, рыдающие женщины, семьи, всеми правдами и неправдами увозящие своих подрастающих сыновей куда угодно, только прочь из Чечни, генерал Молтенской, то бишъ наш командующий Группировкой, в орденах и звездах – и непременно на фоне трупов оказавших сопротивление при «зачистке» – по телевизору, как главный герой нынешнего этапа покорения Чечни, и всякий раз после «зачисток» рапортующий о «значительных успехах» в ловле «боевиков».
С 28 января по 5 февраля 2002 года такая «зачистка» прошла в селе Старые Атаги (двадцать километров от Грозного и десять – от так называемых «Волчьих ворот», входа в Аргунское ущелье на языке военных). Для Старых Атагов она стала «зачисткой» № 20: 20-й с начала второй чеченской войны и 2-й – с начала этого года.
15 тысяч человек (Старые Атаги – одно из самых больших сел Чечни) в 20-й раз оказались заблокированы несколькими кольцами бронетехники не только внутри села, но и поквартально, поулично, подомно… Что творилось внутри?
– Я обрадовался, когда нас повели на расстрел. – У Магомеда Идигова, 16-летнего десятиклассника 2-й староатагинской школы, – ясные глаза взрослого человека. При подростковой комплекции и угловатой возрастной нескладности это выглядит парадоксально. Как и то, как спокойно Магомед рассказывает о случившемся, – во время 20-й «зачистки» его пытали электротоком во «временном фильтрационном пункте», организованном на окраине села, наравне со взрослыми арестованными мужчинами. 1 февраля, утром, в самый тяжелый по последствиям день «зачистки», Магомед был арестован у себя дома на улице Нагорной, закинут в военный КамАЗ, как бревно, и потом подвергнут пыткам прямо на глазах у генералов-командиров. Где-то поблизости вроде бы маячил сам генерал Молтенской – по крайней мере, Магомеду так показалось.
– Ты? Обрадовался? А как же родители? Ты подумал о них?
Брови Магомеда по-детски ползут вверх домиком: он все-таки силится не заплакать:
– У других ведь тоже погибают.
Виснет пауза. Рядом стоит отец Магомеда, офицер Советской армии в отставке. Он поминутно разводит руками и повторяет: «Да что же это делается… Я же… сам… в армии… был… За что?»
– Было холодно, – продолжает Магомед. – На несколько часов нас поставили на «стенку» – лицом к стене, руки вверх, ноги расставить. Куртку расстегнули, свитер подняли, вещи стали сзади резать ножом. До тела.
– Зачем?
– Чтоб холоднее было. Все время били. Кто мимо идет – тот колотит чем попало. Потом меня отделили от остальных, положили на землю и за шею таскали по грязи.
– Зачем?
– Просто так. Овчарок привели. Стали натравливать на меня.
– Зачем?
– Чтобы унизить, думаю. Потом повели на допрос. Трое допрашивали. Они не представились. Список показали и говорят: «Кто из них – боевики? Знаешь? Где они лечатся? Кто – врач? У кого спят?»
– А ты?
– Я ответил: «Не знаю».
– А они?
– Спросили: «Помочь тебе?» И стали пытать током – это и значит «помочь». Подсоединят провода и крутят ручку прибора, как телефонный аппарат. Самодельный приборчик, из телефонного аппарата. Чем сильнее крутят, тем больше тока через меня. Во время пытки спрашивали, где мой старший брат ваххабит.
– А он ваххабит?
– Нет. Просто он – старший, ему восемнадцать, и отец отправил его отсюда, чтобы не уничтожили, как многих молодых парней в селе.
– И что вы им отвечали?
– Я молчал.
– А они?
– Опять током.
– Больно было?
Голова на тонкой шее ныряет вниз – ниже плеч, в острые коленки. Магомед не хочет отвечать. Но этот ответ нужен мне, и я настаиваю:
– Так очень больно было?
– Очень.
– Магомед не поднимает голову и говорит так тихо, что это почти шепот: рядом отец, Магомеду неудобно быть слабым при нем.
– Поэтому ты и обрадовался, что повели на расстрел? Магомеда передергивает, будто это судороги при высокой температуре. У него за спиной – батарея медицинских склянок с растворами для капельниц, шприцы, вата, трубки.
– Это чье?
– Мое. Почки отбили. И легкие.
Вступает Иса – отец Магомеда, худой человек с лицом в глубоких морщинах-каньонах:
– В предыдущие «зачистки» забирали старшего сына, избили, отпустили – и я решил его отправить подальше отсюда, к знакомым. В эту «зачистку» – среднего искалечили. Самому младшему – одиннадцать сейчас. Скоро за него примутся? Ни один из сыновей не стреляет, не курит, не пьет. Как нам жить дальше? Скажите!
Я не знаю, «как». Я только знаю, что это не жизнь. И еще знаю, почему это получилось: как вся наша страна, а с нею Европа и Америка в начале XXI века дружно дозволили пытки над детьми в одном из современных европейских гетто, ошибочно именуемом «зоной антитеррористической операции». И дети из гетто никогда больше этого не забудут.
– Был рад познакомиться, – говорит Магомед. Он прекрасно воспитан и, кажется, точно бы прищелкнул каблуками на прощание, если бы… Если бы не Старые Атаги за темными окнами. Да «зачистка», которой на все наплевать.
Вечером 28 января несколько «колец» солдатских цепей и бронетехники окружили село. К рассвету все улицы были перекрыты БТРами с замазанными грязью номерами. Под страхом расстрела на месте людям запретили покидать дома и дворы. Совсем низко, будто заходя на посадку, над селом метались вертолеты, и шифер, как кленовые листья от осеннего ветра, слетал с крыш прочь, оставляя их непокрытыми. Можно делать большие глаза и продолжать называть это «зачисткой», но совершенно очевидно, что против Старых Атагов проводилась настоящая боевая операция.
– Я находился дома. Я знал, что калитка должна быть открытой, иначе они танком или БТРом выбьют ворота, – рассказывает 70-летний Имран Дагаев. – В половине седьмого утра в наш двор ворвались военные. На меня направили автомат. Я сразу показал паспорт, но они даже не обратили на него внимания. У остальных членов семьи тоже не спросили паспортов. Первое требование военного, по всей вероятности, старшего, было таким: «Давай деньги и золото!» Он же добавил: «Что есть ценного, давай все». Я ответил: «У меня нет денег и золота, я получаю пенсию, и на эту пенсию мы живем – нас одиннадцать человек». Он сказал: «Меня не касается, как ты живешь. Давай!» Они разошлись по комнатам, стали все переворачивать вверх дном. Двигаться никому не разрешали. Шифоньер с одеждой бросили на пол, и он сразу раскололся. Стали шарить в посуде. В одной из ваз нашли золотое кольцо и цепочку моей старшей снохи. Их взял один из военных. Другие стали выбирать посуду. У них были приготовлены полиэтиленовые пакеты, они туда сложили сервиз. Один взял мои новые туфли и по одному засунул их себе в куртку. Сервант с оставшейся посудой швырнули на пол, и вся посуда разбилась. Опрокидывали кресла и диваны и разрезали их ножами в поисках спрятанных денег. Но больше ничего ценного не нашли. Бегая по комнатам в поисках ценных вещей, они спрашивали: «Где твои сыновья?» Я ответил, что сын мой погиб, а больше у меня нет.