Страница 35 из 161
— Восемь… извините, я сейчас вернусь.
Он встал и удалился в другой конец зала. И в самом деле, он был невысок, широкоплеч, с седыми густыми, стоящими дыбом волосами. Джизелла загасила сигарету о край пепельницы и сказала:
— Какой нудный, только о себе и говорит.
— Я уже заметила.
— Пусть он себе говорит, а ты ему только поддакивай, — продолжала она, — увидишь, он откроет тебе кучу секретов… он воображает себя невесть кем… Но он щедрый и будет делать подарки.
— Да, а потом начнет попрекать ими.
Она ничего не ответила, а только покачала головой, словно говоря: «Тут уж ничего не поделаешь». Мы сидели молча, пока не вернулся Джачинти, он расплатился, и мы вышли из кафе.
— Джизелла, сегодняшний вечер посвящается Адриане, — сказал Джачинти на улице, — но не окажешь ли ты честь поужинать с нами?
— Нет, нет, спасибо, — торопливо отозвалась Джизелла, — у меня свидание.
Распрощавшись с Джачинти и со мной, она ушла. Когда она удалилась, я сказала:
— Джизелла очень славная девушка.
Он скривил рот и ответил:
— Да, недурна, у нее прекрасная фигура.
— Неужели она вам несимпатична?
— Я считаю, — заявил он, шагая рядом со мной и сильно сжимая мою руку высоко, почти под мышкой, — что не обязательно быть симпатичным, а каждый должен хорошо знать свое дело… например: машинистке не обязательно быть симпатичной, она должна быстро и без ошибок печатать на машинке… а такая женщина, как Джизелла, должна уметь исполнять свои обязанности, то есть сделать приятными те час или два, которые я провожу в ее обществе, симпатичной она может и не быть… а Джизелла плохо знает свое дело.
— Почему?
— Потому что думает только о деньгах… и все время боится, что ей мало заплатят или совсем не заплатят… я, конечно, не требую, чтобы она меня любила, но такова уж ее профессия, женщина должна вести себя так, будто действительно любит меня, и создавать полную иллюзию любви… я ведь за это ей плачу… а Джизелла слишком ясно дает понять, что все делает по расчету… она, черт возьми, не даст дух перевести, как тут же начинает торговаться.
Мы дошли до ресторана, шумного, битком набитого народом, который был под стать Джачинти; здесь собирались коммивояжеры, биржевые маклеры, коммерсанты, промышленники. Джачинти прошел вперед, отдал пальто и шляпу мальчику и спросил:
— Мой столик свободен?
— Да, синьор Джачинти.
Столик стоял возле окна. Джачинти сел и, потирая руки, спросил:
— Ты любишь вкусно поесть?
— Думаю, что да, — ответила я смущенно.
— Хорошо, это мне нравится… за столом надо есть… Джизелла, например, никогда не хотела есть… говорила, что боится располнеть… все это глупости: каждому делу свой час… за столом надо есть.
Он, видно, был сильно зол на Джизеллу.
— Это же правда, — нерешительно заметила я, — кто много ест, тот полнеет… а некоторые женщины не хотят полнеть.
— И ты относишься к категории таких женщин?
— Я нет… но говорят, что я и так слишком полная.
— Не обращай внимания, это все из зависти… ты как раз в норме, уж я-то разбираюсь в таких вопросах. — И он по-отечески погладил мою руку, будто хотел меня успокоить.
Подошел официант, и Джачинти сказал:
— Первым делом уберите эти цветы, они маячат перед глазами… а потом принесите, как всегда… понятно, а? Да поскорее.
И, обращаясь ко мне, добавил:
— Он знает меня и мой вкус… пусть действует сам… увидишь, жаловаться не придется.
И действительно жаловаться мне не пришлось. Все блюда, что нам подали, были вкусны, хотя и не очень изысканны, зато всего было много. Джачинти ел с аппетитом и увлечением, крепко сжимая нож и вилку в руках, он не глядел на меня и молчал, будто находился здесь один. Он был так поглощен едой, что забыл даже о своей пресловутой солидности, ел быстро, как будто боялся, что не успеет насытиться и останется голодным. Он жадно хватался за все разом, запихивал в рот кусок мяса, левой рукой отламывал хлеб и откусывал его, правой наливал себе в бокал вина и начинал пить, еще не прожевав пищу. Все время он причмокивал, переводил глаза с одного предмета на другой и каждый раз встряхивал головой, словно кот, ухвативший слишком большой кусок. Я же, хотя и не страдала отсутствием аппетита, не хотела есть. Впервые я готовилась отдаться мужчине, которого не только не любила, но даже не знала, поэтому я внимательно рассматривала его, стараясь разобраться в своих чувствах и представить себе, как выпутаюсь из положения. Позднее я уже не рассматривала так тщательно внешность мужчин, с которыми имела дело, вероятно потому, что нужда, толкавшая меня на это, научила с первого же взгляда находить в каждом из них что-то хорошее и приятное, чтобы сделать хотя бы более или менее сносными наши интимные отношения. Но в тот вечер эта профессиональная уловка, а именно: с самого начала найти хоть что-нибудь приятное в человеке и тем самым скрасить вынужденную близость, была мне еще неизвестна, и я, можно сказать, инстинктивно и бессознательно искала выхода. Я уже сказала, что Джачинти был недурен собой, и, пока он молчал и не распространялся о чувствах, которые его волновали, он мог показаться даже красивым. Это уже кое-что значило, так как любовь главным образом вызывается физическим влечением; однако мне этого было мало, потому что я никогда не могла не только любить, но даже просто хорошо относиться к мужчине только из-за его приятной наружности. Обед кончился, и прожорливый Джачинти, удовлетворив свой необузданный аппетит и громко рыгнув несколько раз, снова принялся болтать; я заметила, что в нем не было ничего, что могло бы хоть чуть-чуть понравиться мне, я по крайней мере не могла обнаружить в нем ничего приятного. Он не только все время говорил о себе, о чем меня, впрочем, предупредила Джизелла, но вообще был очень несимпатичен, на редкость самодоволен, рассказывал длинные, нудные истории из своей жизни, которые не делали ему чести и как раз подтверждали мое первое, но слишком лестное о нем впечатление. Ничто, решительно ничто не нравилось мне в нем, а те черты характера, которые он считал своими достоинствами, особенно выхваляясь ими, казались мне непростительными недостатками. Позднее, правда довольно редко, я встречала подобных мужчин, они ничего из себя не представляли, и при всем желании в них нельзя было обнаружить то, что могло бы вызвать расположение к ним; я всегда удивлялась, как такие люди живут на свете, и спрашивала себя, не моя ли тут вина, что я не умею с первого взгляда открывать в людях достоинства, которыми они, несомненно, обладают. Как бы то ни было, но со временем я привыкла к неприятным собеседникам, научилась притворно смеяться, шутить, в общем, стала вести себя так, как хотели того мои клиенты, и становилась такой, какой им хотелось меня видеть. Но в тот вечер эти мои наблюдения вызвали во мне немало грустных мыслей. И пока Джачинти болтал, ковыряя спичкой в зубах, я решила, что новое мое ремесло не такое уж легкое: нужно изображать любовный восторг, которого вовсе не испытываешь; взять, к примеру, Джачинти — он в действительности внушал мне совершенно противоположные чувства. И нет сокровищ, которые могли бы купить твою благосклонность; поэтому трудно, особенно в таких случаях, вести себя иначе, чем Джизелла: она заботилась лишь о деньгах и не скрывала этого. И еще я подумала, что сегодня вечером мне придется вести этого противного Джачинти в свою комнату, которую я готовила не для таких встреч; я решила, что мне не везет, видно, судьба захотела, чтобы я с самого начала не слишком обольщалась, и потому она послала мне именно Джачинти, а не наивного юнца, ищущего любовных приключений, или простого малого без излишних претензий, каких много на белом свете; одним словом, присутствие Джачинти в моей комнате знаменовало собой мое полное отречение от прежних надежд на честную и тихую жизнь.
Джачинти говорил беспрерывно, однако он был не настолько туп, чтобы не заметить мою рассеянность и печаль.
— Крошка, почему мы грустим? — неожиданно спросил он.