Страница 137 из 161
— Это, ответил я, тот Одиссей, чей образ я хотел бы создать. Таким я представляю себе Одиссея… Прежде чем расстаться с вами, мне хотелось показать его вам как можно яснее… Я решил, что Данте сделает это лучше, чем я.
— Конечно, лучше. Но Данте это Данте… Он человек средневековья… а вы, Мольтени, современный человек.
На этот раз я ничего не ответил и протянул ему руку. Он понял и сказал:
— А все-таки, Мольтени, мне будет жаль отказаться от сотрудничества с вами… Я уже привык к вам.
— До следующего раза, ответил я. Мне бы тоже хотелось работать с вами, Рейнгольд.
— Но тогда в чем же дело? В чем дело, Мольтени?
— Судьба, ответил я и, улыбнувшись, пожал ему руку. Я направился к выходу, Рейнгольд остался сидеть за столиком бара, и его руки, казалось, застыли в безмолвном вопросе: «В чем же дело?»
Я быстро вышел из гостиницы.
Глава 20
Я возвращался на виллу с той же поспешностью, с какой ее покинул. Чувство нетерпения и воинственного порыва не давало мне спокойно поразмыслить над тем, что же, в конце концов, произошло. Не думая ни о чем, я бежал по дорожке под лучами палящего солнца. Я понимал, что сошел наконец с мертвой точки, нарушил невыносимое положение, длившееся слишком долго, и теперь вскоре узнаю, почему Эмилия меня больше не любит. Что будет потом, я не загадывал. Размышления либо предшествуют действию, либо следуют за ним. Когда мы действуем, нас подвигают на это наши прошлые, уже забытые размышления, переплавившиеся в нашей душе в страсти. Я действовал и потому не думал. Я знал, что думать буду потом, после того, как что-то сделаю.
Добежав до виллы, я быстро поднялся по лестнице, ведущей на террасу, и вошел в гостиную. Там никого не было, но на кресле лежал раскрытый журнал, в пепельнице торчали испачканные губной помадой окурки, из включенного радиоприемника тихо лилась танцевальная музыка — я понял, что Эмилия только что вышла. Возможно, на меня подействовал приятный рассеянный свет полуденного солнца и приглушенная музыка, но я вдруг почувствовал, что ярость моя исчезла, хотя я по-прежнему ясно и отчетливо сознавал, чем она вызвана. Больше всего меня поразил обжитой вид гостиной: в ней было спокойно, удобно и уютно. Казалось, на вилле живут давно, и Эмилия уже привыкла считать ее своим постоянным местопребыванием. Это радио, этот журнал, эти окурки, не знаю уж почему, напомнили мне о страсти Эмилии к домашнему уюту, о ее беспредельной, такой органической и такой женской любви к домашнему очагу. Я понял: несмотря на все, что случилось, Эмилия собирается прожить здесь долго и, в сущности, очень довольна тем, что находится на Капри, в доме у Баттисты. А я пришел сказать ей, что нам надо уезжать.
Задумавшись, я подошел к двери, ведущей в спальню Эмилии, и открыл ее. Эмилии в спальне не было. Здесь тоже все говорило о ее домовитости. Аккуратно сложенная ночная рубашка лежала на кресле возле кровати. Рядом с креслом стояли домашние туфли. На туалетном столике перед зеркалом в идеальном порядке были расставлены флаконы и баночки с кремом. На ночном столике книга, грамматика английского языка, которым Эмилия недавно начала заниматься, тетрадь для упражнений, карандаш, пузырек с чернилами. Нигде никакого следа чемоданов, с которыми мы приехали из Рима. Я невольно заглянул в шкаф. Немногочисленные платья Эмилии висели на плечиках. На полках лежали платки, пояса, ленты, стояла пара туфель. «Конечно, подумал я, для Эмилии неважно, кого любить Баттисту или меня, — для нее важно одно: иметь свой дом, где она могла бы спокойно и надежно устроиться, не зная никаких забот».
Я вышел из спальни и по коридору прошел на кухню, которая помещалась в маленьком строении позади виллы. Подходя к кухне, я услышал голос Эмилии, разговаривающей с кухаркой. Я невольно остановился у открытой двери и прислушался. Насколько я понял, Эмилия давала указания, что приготовить на ужин.
— Синьор Риккардо, говорила Эмилия, любит простые кушанья, без соусов и пряностей… Одним словом, вареное или жареное мясо, рыбу… Вам же лучше, Аньезина, меньше хлопот.
— Ну, синьора, хлопот всегда хватает… И простое блюдо сделать не так-то уж просто… Так что же приготовить сегодня к ужину?
На некоторое время наступило молчание. По-видимому, Эмилия думала. Потом спросила:
— А можно еще достать рыбу?
— Если сходить к торговцу рыбой, который обслуживает гостиницу, то можно.
— Тогда купите хорошую, большую рыбу… Так на килограмм или больше… но не слишком костистую… Зубатку или, еще лучше, кефаль… Словом, что удастся… И поджарьте ее… Или нет, лучше сварите… Вы умеете делать майонез?
— Да, умею.
— Вот и хорошо… Если сварите рыбу, приготовьте майонез… И салат или вареные овощи… Морковь, кабачки, фасоль… что найдется. И фрукты, побольше фруктов. Фрукты, как только вернетесь, поставьте в холодильник, чтобы они, когда будете подавать их на стол, были совсем свежие.
— А что на закуску?
— Ах да, еще закуска… Сегодня сделаем что-нибудь попроще: купите ветчины, но только понежнее… К ветчине подайте винные ягоды… Винные ягоды у вас найдутся?
— Найдутся.
Не знаю уж почему, но, пока я слушал их разговор, такой спокойный, такой рассудительный, мне вдруг припомнились последние слова, которыми мы обменялись с Рейнгольдом. Он сказал, что я стремлюсь жить в мире, подобном миру «Одиссеи», и я ответил ему, что он прав. Тогда Рейнгольд заявил, что мое желание неосуществимо, ибо современный мир вовсе не мир «Одиссеи». Но теперь я подумал: «А все-таки точно такая же сцена могла бы произойти и много сотен лет назад, в эпоху Гомера… Хозяйка, беседуя со служанкой, объясняет ей, что приготовить на ужин». Мне вспомнился мягкий, рассеянный солнечный свет, заливавший гостиную, и мне вдруг показалось, будто вилла Баттисты это дом на Итаке, а Эмилия Пенелопа, беседующая со своей рабыней. Да, я был прав, все могло быть точно таким же, как и тогда. Но, увы, все было до обидного по-другому. Я заглянул на кухню и позвал:
— Эмилия.
Она спросила, чуть обернувшись:
— Чего тебе?
— Ты сама знаешь… Мне надо поговорить с тобой.
— Подожди в гостиной… Мне надо закончить с Аньезиной. Я скоро приду.
Я вернулся в гостиную, сел в кресло и стал ждать. Теперь я уже раскаивался в том, что хотел предпринять: по всему было видно, что Эмилия собирается долго прожить на вилле, а я вдруг объявлю ей об отъезде. Но тут же вспомнил, как вела себя Эмилия, когда решила уйти от меня. Сопоставив ее тогдашнее отчаяние с ее теперешним спокойствием, я подумал, что, значит, она готова жить со мной, даже презирая меня. Иными словами, теперь она соглашалась на то, против чего так протестовала тогда. Для меня это было еще оскорбительнее. Это говорило о том, что Эмилия сдалась, что воля ее сломлена и что теперь она презирает не только меня, но и себя. Одной этой мысли было достаточно, чтобы я перестал раскаиваться в принятом решении. И для нее, и для меня необходимо уехать, и я должен объявить ей, что мы уезжаем.
Я подождал еще немного. Вошла Эмилия, выключила приемник и села.
— Ты сказал, что тебе надо поговорить со мной. Я ответил вопросом:
— Ты уже распаковала свои чемоданы?
— Да, а что?
— Мне очень жаль, сказал я, но тебе придется снова уложить их… Завтра утром мы уезжаем в Рим.
Мгновение она смотрела на меня пристально и неуверенно, словно ничего не понимая. Потом резко спросила:
— Что еще случилось?
— Случилось то, сказал я, вставая с кресла и закрывая дверь в коридор, случилось то, что я решил бросить работу над сценарием. Я послал его ко всем чертям… И поэтому мы возвращаемся в Рим.
По-видимому, такая новость ее по-настоящему рассердила. Она спросила, нахмурив брови:
— Почему ты решил отказаться от этой работы?
— Меня удивляет твой вопрос, сухо ответил я. Мне кажется, после того, что я видел вчера вечером в гостиной, я не мог поступить иначе.
Эмилия холодно возразила: