Страница 118 из 121
— Никаких кредиток, только наличными. И деньги вперед.
Кочевник и Ариэль обернулись на голос. В свете желтой (чтобы мошки не летели) лампы виден был сидящий перед дверью человек. Рядом с ним, внутри за открытой дверью, находились полки с барахлом: бумажные полотенца, пакеты чипсов, моторное масло, омыватели и прочее. И небольшой киоск с бакалеей. Человек был одет в ковбойскую шляпу, линялый рабочий комбинезон, джинсы и ботинки. И в руках у него была акустическая гитара. На ней он и играл, когда они подъехали.
— Деньги вперед, — повторил он голосом резким, как суховей, продолжая перебирать струны.
— Мне на двадцать баксов.
Кочевник, хромая, подошел к хозяину, доставая бумажник. Замедлил шаг, приближаясь к ковбою, потому что лица в тени полей шляпы не было видно, но казалось, что этот человек старше, чем земля под холмами. Тощий, как столб изгороди, простой, как дубленая шкура, и на вид был злее, чем розочка из разбитой бутылки пятидолларового виски.
Ковбой, продолжая перебирать струны, протянул жилистую руку и взял деньги.
— Заливай бензин, — разрешил он и снова заиграл какой-то техасского типа мотив, который Кочевник не узнал.
Кочевник включил пистолет, бензин полился в бак. Ариэль отошла чуть в сторону, подняла лицо к небу, поставив руки на бедра. Кочевник подумал, что в этом наряде она чертовски хороша. Подумал, что неплохо было бы отвезти ее куда-нибудь позавтракать. Но он не очень понимал, где вообще находится, и никаких дорожных знаков не было.
Сэр, обратился он к ковбою. — Куда идет эта дорога?
Он показал на перекресток, на дорогу, идущую на восток.
— Дальше, — ответил старик.
Кочевник ощутил легкую дрожь, будто что-то шагало у него глубоко внутри.
— Как вы сказали? — переспросил он.
Ковбой продолжал играть, перебирая пальцами вверх-вниз по гитаре. Просто напоказ.
— Если тебе надо уши прочистить, у меня ушные палочки есть.
— Джон? спросила Ариэль, подходя ближе. — Что тут?
Кочевник не ответил. Он не мог говорить.
Это был ответ на загадку, мучившую его семнадцать лет. Может быть, тоже дар судьбы.
Джонни, дорожной карты тут нет…
…но дорога идет дальше.
Джон Чарльз знал, что более точного ответа — пусть даже он есть — ему не получить никогда.
Он улыбнулся Ариэль. Почувствовал, что улыбается еще шире. Почувствовал, как тяжесть свалилась с плеч.
Очень приятное ощущение.
— Все хорошо? — спросила Ариэль.
Он кивнул, вытащил пистолет из горловины. Закрыл бензобак. Отступил, глядя на развалюху-автомобиль, будто увидев его в новом свете.
— Сэр? — обратился он к ковбою, который так и сидел, опустив голову. — Есть у вас краска-аэрозоль.
— Красная, белая и синяя. Красная и белая кончились. Можешь выбирать.
Кочевник выбрал синюю. Заплатил за нее, сказал ковбою, чтобы сдачу оставил себе, и под перебор гитары за спиной встряхнул банку, снял колпачок и написал четыре буквы на одном борту под окном водителя, потом на другом. Ариэль стояла рядом, не веря своим глазам, глядя, как ярко-синяя краска стекает с концов букв.
— Ты сумасшедший! — сказала она, улыбаясь во весь рот.
— Я музыкант, — ответил он. Это объясняло все. Нога болела — не слишком сильно, но достаточно, чтобы дать ей отдых. Кочевник решил, что помощь ему не помешает. — Поведешь?
— Конечно, — ответила она, принимая протянутые ключи.
Джон Чарльз влез на пассажирское сиденье. Ариэль Коллиер села за руль. Джон предложил ехать на восток, навстречу солнцу. Когда они отъезжали, ковбой все так же продолжал играть, не поднимая взгляда от струн.
Джон подумал, что любому кораблю нужны два капитана. Два — чтобы принять руль, когда один устанет, или у него сердце схватит, или он усомнится в цели путешествия. Может быть, эти два капитана вот этого корабля никогда не узнают, каков был смысл этой песни или для кого она была. Но быть может, достаточно знать, что она уже там, на сайтах фанатов и на «YouTube», в памяти слушателей. И «The Five» там будет тоже, на видеороликах и на дисках. Просто надо будет искать, чтобы ее найти.
Все еще поющую, все еще живую, сколько бы лет ни прошло.
«Арго», кровный брат «Жестянки», ехал на восток, навстречу утру.
Индиговый свет восхода преображал землю. Он превращал песчаные холмы в волны, а светлые камни — в белые гребни.
И омывал далекий берег, ждущий где-то впереди.
Глава тридцать вторая
Она проснулась от звука гитары, плывущего через разделяющую их стену.
Сердце забилось сильнее. Который час? Будильник показывал без четверти четыре. Через несколько минут все равно вставать.
Гитара. Подумать только.
Она включила лампу на ночном столике, встала, завернувшись в хлопчатобумажный халат, и вышла из комнаты, чтобы зайти к Дженн — для этого надо было сделать два шага.
Дверь была закрыта. Она постучалась.
Звон гитары немедленно стих.
— Открывай! — потребовала она.
Наступила неуверенная тишина. Женщина ощущала Дженн там в комнате. Сидит на кровати, наверное, и смотрит на дверь.
— Я слышала, как ты играла, детка. Очень неплохо звучало.
Шаги. Тихие — походка у Дженн легкая.
Дверь открылась, дочка выглянула наружу.
— Я не хотела тебя будить, — сказала Дженн.
— Деточка, ну это пусть тебя не беспокоит! Я очень рада была это слышать.
Преуменьшение — слабо сказано. Самая большая в мире рыба, пытающаяся сойти за малька.
Она видела, что Дженн вчера не ложилась спать. На девочке были те же джинсы и футболка, в которых она ходила на концерт. Вид у нее был усталый, карие глаза слегка затуманены.
— Ты так и не ложилась?
— Все в порядке, — ответила Дженн.
— Гм. — Мать заглянула в комнату, на постеры на стенах. Типичная комната шестнадцатилетней девушки. Гитара Дженн — старый «Уошберн Джоел», купленный в лавке ростовщика три года назад, — стояла на стойке рядом с кроватью. — Ну ладно. — Рискнуть задать следующий вопрос? — Не хочешь позавтракать? Яйцо или ломтик бекона?
Дженн задумалась. У нее, когда она задумывалась, губы крепко сжимались.
— А два ломтика можно?
— Сейчас сделаю, — ответила женщина, и когда она отвернулась, чтобы идти на кухню домика на Ланселот-лейн, у нее дрожали губы, и слезы блестели в глазах.
Дженн отступила в комнату, но дверь оставила приотворенной.
Взяла гитару. Села на кровать и поиграла еще чуть-чуть. Ничего особенного, так, несколько аккордов. Услышать, как ноты звенят. Они казались медными, как волосы у матери. Попробовала хаммер-оны и пулл-оффы, постепенно набирая темп. Получалось, но пальцы были очень уж скованы. Перешла к тэппингу, снова набирая темп.
Ой. Жуть какая-то, будто полную миску накидали шипучих конфет.
Нет, ей еще учиться и учиться.
Она снова стала перебирать струны, медленно, пуская медные шарики по комнате, чтобы они отражались от стен. По крайней мере — мысленно она это видела. Некоторые отскакивали от постеров. Допев свою песню, они таяли в воздухе.
Дженн повернула голову. Посмотрела выше своего уродливого отражения в зеркале на висящую над ним пробковую доску с фотографиями отца и своей. На фотографиях они оба играют на гитарах. Ей четырнадцать, а он еще жив. В углу доски — синяя лента с надписью «Первый приз, „шоу талантов“, старшая школа Сидар-Парка».
Она снова перевела взгляд на лицо отца. Какой же он был красивый. Большой и сильный. Работал автомехаником в «Феликс Гого Тойота» в Темпле. Отец говорил, что не создали еще двигатель, который он не мог бы починить. Каждый день ездил пятьдесят семь миль на работу утром и пятьдесят семь миль домой вечером. Каждый будний день, сколько она себя помнила. Ее он называл Птицей.
— Птица, говорил он. — Вороны все равно прилетят.
Это «все равно» было как нажатие пальцем на больное место.
Так он объяснял, что плохое все равно случится, как бы ты ни молилась, чтобы его не было. Как бы ты ни просила Бога спасти отца. Как бы ты ни плакала у себя в комнате, сколько бы ни лежала там, вспоминая, какой он был красивый, какой большой и какой сильный, пока рак не начал его грызть изнутри и сморщивать. Вороны — они никуда не денутся.