Страница 49 из 130
Глава XVIII.
Дрэд
Гарри ночевал в доме мистера Гордона и встал на другое утро в весьма неприятном расположении духа. Для деятельного и предприимчивого человека, ничего не может быть несноснее, как оставаться в совершенной праздности; так и Гарри, после непродолжительной утренней прогулки, почувствовал, что принуждённая оторванность от среды его обычных занятий увеличивало в нём негодование с каждой минутой. Постоянно пользуясь правами свободного человека, свободой располагать временем по своему произволу, уезжать и приезжать, покупать и продавать, делать торговые обороты, не подчинённый какому либо ощутительному контролю, он сильнее обыкновенного чувствовал унижение, которому его подвергала.
— И вот! Я должен скрываться, — сказал он про себя, — прятаться в кустах, как куропатка, должен бросить всё управление и приготовить негодяю повод к моему же обвинению; а почему? Потому что массе младшему брату угодно приехать на плантацию, без всякой причины и права, приехать за тем, чтоб выказывать надо мной свою власть и оскорблять мою жену; потому ещё, что законы всегда защитят все его преступления. Да, да! Это верно. Они все заодно. Все заодно, как бы ни был я прав, как бы ни был он виновен. Все примут его сторону, и обвинять меня; всё, потому что моя бабушка родилась в Африке, а его в Америке. Нет! Я не в силах выносить этого! Кто знает, что наговорит он, и что поделает с Лизеттой во время моего отсутствия? Сейчас же еду домой и встречусь с ним, как следует честному человеку! Займусь делом, и, если он станет мешать мне, то пусть пеняет на себя! Ведь у него не две жизни! Пусть он бережётся.
Сказав это, он сел на коня и поскакал домой. Он поехал дорогой, проходившей по окраине обширного болота, которому дано было название Проклятого. В то время, когда он ехал, углублённый, в думы, впереди его послышался топот лошадиных подков. Неожиданный поворот дорого поставил его лицом к лицу с Томом и мистером Джекилом, которые чем свет выехали из дому, чтоб достичь почтовой станции до наступления полуденного зноя. Та и другая сторона выразила безмолвное изумление; но вдруг Том Гордон, как человек, сознавший свою власть, и решившийся пользоваться ею и выражать её при всяком возможном случае, нарушил молчание, сказав презрительным тоном:
— Стой, собака! И скажи твоему хозяину, куда ты едешь?
— Вы не мой хозяин, — отвечал Гарри голосом, которому сосредоточенное молчание сообщало гораздо более горечи о гнева, чем можно было выразить при самом сильном взрыве бешенства.
— Ах ты, скотина! — воскликнул Том Гордон, ударяя бичом по лицу Гарри, — вот тебе раз! вот тебе два! Посмотрим теперь, хозяин ли я тебе! Надеюсь, будешь меня помнить! Эти рубцы будут напоминать тебе, кто твой господин!
Гарри давно уже сделал привычку подавлять в душе своей порывы гнева. Но в эту минуту лицо его приняло страшное выражение. Не смотря на то, в его осанке, когда он осадил немного лошадь о медленно поднял к небу руку, было что-то величественное и даже повелительное. Он хотел сказать что-то, но голос его задушился подавленным бешенством.
— Можете быть уверены, мистер Гордон, — сказал он наконец, — что эти рубцы никогда не будут забыты.
Бывают минуты душевного волнения, когда всё, что есть в человеческой натуре, по-видимому пробуждается и сосредоточивается во взгляде и голосе. В подобные минуты, человек, уже по одному только обстоятельству, что он принадлежит к человеческому роду, что в нём есть душа, пробуждает к себе какое-то уважение, какой-то страх в душе тех людей, которые во всякое другое время его презирают. Так и теперь, наступила пауза, в течение которой никто не вымолвил слова. Наконец мистер Джекил, миролюбивый человек, воспользовался первым удобным мгновением, чтоб дотронуться до локтя Тома и сказать: « Пора! Пора! Нельзя тратить время! Иначе мы опоздаем».
И когда Гарри повернул свою лошадь и уже отъехал на некоторое расстояние, Том Гордон повернул свою и с саркастическим смехом прокричал в след Гарри:
— Сегодня утром, перед отъездом, я заходил к твоей жене, и во второй раз она поправилась мне лучше, чем в первый.
Эта насмешка, как стрела вонзилась в сердце Гарри, и боль её отозвалась в душе его сильнее боли от позорных ударов. Жало её, по видимому, впивалось, в него с каждым мигом всё более и более, пока наконец Гарри опустил поводья и разразился жестокою бранью.
— Ага! Верно больно стало! Не вытерпел! — раздался грубый голос в чаще кустарника, окаймлявшего болото.
Гарри остановил в одно время и лошадь, и поток проклятий. В кустах колючих растений послышался треск и движение; вслед за тем на дорогу вышел мужчина и стал перед Гарри. Это был высокий негр, величавой осанки и громадных размеров. Кожа его имела чрезвычайно чёрный цвет и лоснилась как полированный мрамор. Широкая рубаха из красной фланели, открытая на груди, обнаруживала шею и груд геркулесовской силы. Рукава рубашки, засученные почти по самые плечи, выказывали мускулы гладиатора. Голова, величаво возвышаясь над широкими плечами, отличалась массивностью. Большие глаза имели ту особенную неизмеримую глубину и мрак, которые часто составляют поразительную характеристику глаз африканца. Подобно огненным языкам горящей горной смолы, в глазах этого негра беспрестанно вспыхивал яркий огонь, как будто постоянное напряжение умственных способностей было в нём близко к помешательству. Господствующими в его организме были: — мечтательность, способность увлекаться всём, необыкновенная сила воли и непоколебимая твёрдость; вообще, сочетание душевных способностей было таково, что из этого человека мог бы выйти один из вождей героических времён. На нём надет был какой-то фантастический тюрбан из старой шали яркого красного цвета, делавший его наружность ещё оригинальнее. Его нижняя часть одежды, из грубого сукна домашнего приготовления, опоясывалось красным кушачком, в который воткнуты были топор и охотничий нож. Он нёс на плече винтовку; передняя часть пояса покрывалась патронташем. Грубой работы ягдташ висел на руке. Как ни было внезапно его появление, но оно не показалось странным для Гарри. После первой минуты изумления, Гарри обратился к нему, как к человеку знаменитому; в тоне его голоса отзывались, и уважение и, в некоторой степени, боязнь.
— Ах! это ты, Дрэд! Я не знал, что ты подслушиваешь меня!
— Кому же и подслушать, как не мне? — сказал Дрэд, поднимая руку и устремляя на Гарри взгляд, исполненный дикого одушевления. — Я знаю твои мысли; знаю, что тебе тяжело. Ты должен преклоняться пред притеснителем и его жезл должен опускаться на тебя. Теперь и твоя жена должна быть жертвою сластолюбца!
— Ради Бога, Дрэд! Не говори так жестоко! — сказал Гарри, быстро выдвигая вперёд руки, как бы стараясь оттолкнуть от себя зловещие слова. — Ты вселяешь в меня демона!
— Послушай, Гарри, — продолжал Дрэд, переходя от серьёзного тона, к тону, отличавшемуся едкой иронией, — неужели твой господин ударил тебя? Неправда ли, как сладостно поцеловать его жезл? Зато ты носишь тонкое сукно и спишь на пуховике. Господин твой даст тебе на лекарство залечить эти рубцы!.. О жене своей не сокрушайся! Женщины любят господина лучше, чем невольника! И почему им не любить? Жена всегда будет ненавидеть мужа, который ползает в ногах своего господина, поделом ему! Смирись, мой друг! Носи изношенное платье своего господина, бери от него жену свою, когда она надоест ему, и благословляй свою судьбу, поставившую тебя близко к господину. Вот другое дело я, человек, не знающий удобств вашей жизни. Я бегу от вас, потому что хочу быть свободен в своём лесу! Ты спишь на мягкой постели, под занавесями, я на болотистой земле, под открытым небом. Ты питаешься туком земли, я тем, что проносят мне вороны! Но никто не ударит меня, никто не коснётся жены моей; никто не скажет мне: как ты смеешь это сделать? Я вольный человек.
С этими словами, сделав атлетический прыжок, Дрэд скрылся в чаще кустарника. Действия этих слов на предварительно взволнованную душу легче вообразить, чем описать. Проскрежетав зубами, Гарри судорожно сжал кулаки.