Страница 43 из 130
— Советую вам, — сказал Джекил, — поступить по справедливости, то есть, укрепить за собой эту женщину и её детей. Вы сделаете прекрасный и законный поступок. Ваша фамилия и то уже должна громадную сумму за очевидное уклонения от законов здешнего штата. Дело это внесено будет в открытый суд, и ей позволено будет явиться в него с своим адвокатом. Следовательно, совесть тут не пострадает. А возвышенные чувства вашей сестрицы дают верное ручательство, что судьба этой женщины будет так же хороша в руках мисс Нины, как и в её собственных.
Мистер Джекил говорил теперь уже не для того, чтобы убедить Тома Гордона, но чтобы успокоить самого себя. Вопросы Нины пробудили в душе его чувство необходимости рассмотреть те доводы, с помощью которых он обыкновенно убеждал самого себя. Мистер Джекил был теолог и человек строгих правил. За познания в метафизике, он пользовался от своих собратьев значительным уважением; всё свободное время он посвящал чтению богословских трактатов. Его любимым предметом было определение сущности истинной добродетели; по его мнению, она заключалась в стремления к величайшему благу. По его теологическим убеждениям, цель и право всех существ состояли в достижении высшей степени счастья; и каждое создание имело право быть счастливым соразмерно способности своей наслаждаться счастьем. У кого эта способность составляла, положим, десять фунтов, тот имел право ставить своё счастье выше того, кто имел только пять, потому что таким образом общий итог увеличивался пятью фунтами. Понятия мистера Джекила о невольничестве были основаны именно на этих убеждениях. Он говорил, что так как белое племя имело большую способность наслаждаться счастьем, то оно и должно держать в руках своих власть над чёрным.— Часто и горячо спорил он об этом предмете с мистером Израилем МакФогом, который, принадлежа к другой теологической школе, приписывал всё это закону, в силу которого Творцу угодно было, во время Ноя, произнести проклятие над Ханааном. Факт, что африканское племя не происходит от хананитян, производил, конечно, маленькую несообразность в его выводе, но теологи привыкли ежедневно преодолевать гораздо большие затруднения. Во всяком случае, оба противника достигали одного и того же практического результата, Мистер Джекил, хотя и был жёсткого характера, но природа одарила его не более жёстким и нечувствительным сердцем, чем у других людей; душа же его, вследствие многолетнего странствования по областям закона и теологии, прониклась таким непоколебимым уважением к величайшему мирскому благу, что он сделался совершенно недоступным всякому другому человеческому чувству. Дрожащий голос сожаления, которым Нина говорила о женщине и детях, долженствовавших сделаться жертвою законного постановления, возбудил в нём только минутное сожаление.
Глава XVI.
Рассказ Мили
Нина провела вечер в гостиной. Её брат, одушевлённый мыслью о получении наследства, забыл об утреннем раздоре, старался быть любезным, и обходился с ней с таким вниманием и добродушием, каким не оказывал ей с минуты своего приезда в Канему. Даже Клейтону сказал он несколько ловких комплиментов, которые с радушием были приняты последним, и послужили к большему, чем он предполагал, развитию в Нине хорошего расположения духа; так что, вообще говоря, Нина провела вечер необыкновенно приятно. Возвратившись в свою комнату, она застала Мили, которая терпеливо ожидала её, уложив сначала в постелю свою госпожу.
— Завтра утром, мисс Нина, я отправляюсь в путешествие. Немного остаётся мне полюбоваться вами, моя милочка.
— Я не могу слышать, что ты нас оставляешь, Мили. Мне не нравится тот человек, с которым ты уезжаешь.
— А мне кажется, он очень хороший человек, — сказала Мили, — без всякого сомнения, он приищет для меня хорошее место. Ведь он постоянно заботился о делах мисс Лу; так уж вы-то, пожалуйста, обо мне не беспокойтесь! Я вам вот что скажу, дитя моё; я не пойду туда, где не могу обрести Господа; и охотно иду туда, где могу обрести его. Господь — мой пастырь; о чём же мне заботиться?
— Но, Мили, ты не привыкла жить в другом месте, кроме нашего семейства, — сказала Нина, — и я некоторым образом боюсь за тебя. Если с тобой будут дурно обходиться, приходи назад. Ты это сделаешь, — не правда ли?
— Ах, дитя моё! Я за себя нисколько не боюсь. Когда люди исполняют свои обязанности и делают, что только могут, с ними всегда хорошо будут обходиться. Я ещё не видела людей, с которыми не могла бы ужиться, — прибавила Мили с сознанием своего достоинства. — Нет, дитя моё, не за себя, но за вас я боюсь. Мисс Нина! Вы ещё не знаете, что значит жить в этом свете, и мне бы хотелось познакомить вас с лучшим другом, который бы помогал вам идти по дороге жизни. Овечка моя, вам нужен человек, которому вы могли бы иногда открыть своё сердце, который бы любил и защищал вас, который бы постоянно вёл вас по прямому пути. Забот у вас больше, чем бы следовало иметь такому юному созданию; многие зависят от вас и многие вас разоряют. Дело другое, если б жива была ваша мама. Но теперь совсем не то; много вы передумаете, много перечувствуете, и некому высказать своего сердца. В этом случае, дитя моё, вы должны обращаться к Господу. Ведь он, милосердный, любит вас; любит вас такими, как вы есть. Если б вы постигли это, ваше сердце таяло бы от умиления. Когда-то я хотела рассказать вам историю моей жизни и, между прочим, о том, каким образом я в первый раз обрела моего Спасителя. О, Боже, Боже! Впрочем, это длинная история.
Нежная чувствительность Нины была затронута горячностью слов её старого друга, а ещё более намёками на покойную мать, и потому она отвечала с необычайной живостью:
— Ради Бога! Расскажи мне, Мили!
С этими словами, она придвинула небольшую кушетку, опустилась на неё и склонила головку на колени своей смиренной Мили.
— Уж так и быть, извольте, моя милочка, — сказала Мили, глядя своими чёрными большими глазами на какой-то неподвижный предмет, и говоря протяжно, голосом, который обнаруживал мечтательность и задумчивость. — Жизнь человеческая в этом мире — вещь чрезвычайно странная. Моя мать... Но прежде всего надобно сказать, что её вывезли из Африки, отца — тоже. Сколько прекрасного и дивного говорила она мне об этой стране! Там, например, реки бегут не по песку, как здесь,— а по золоту, и растут такие громадные деревья, с такими чудными прелестными цветами, каких здесь вы никогда не видали. Оттуда-то и привезли мою мать и отца; привезли их в Чарльстон, и там мистер Кэмпбел — отец вашей мамы, купил их прямо с корабля. У отца моего и матери было пятеро детей; их тоже продали, куда? Они никогда не знали. Выйдя на берег, они не умели сказать слова по-английски. Часто говорила мне мать, как больно было ей потерять детей своих и не уметь высказать своё горе. Будучи ещё ребёнком, я помню, часто она, с окончанием дневных работ, выходила из дому, садилась на крыльцо, глядела на звёзды и вздыхала. Я была тогда маленькая шалунья; подходила к ней, прыгала и говорила: "мамми, о чём ты вздыхаешь? что с тобой сделалось? что за горе у тебя?" — У меня, дочь моя, довольно горя, говорила она. Я вспоминаю о моих бедных детях. Я люблю смотреть на звёзды, потому что дети мои тоже смотрят на них. Мне кажется, мы теперь как будто в одной комнате;— а между тем я не знаю, где они. Не знают и они, где я. Вот и тебя, дочь моя, возьмут от меня и продадут. Почему знать, что ожидает тебя впереди? Помни, мой друг, если приключится тебе какое-нибудь горе, как это бывает со мной, проси Бога, чтобы Он помог тебе.— "Кто же этот Бог, мамми?" — однажды спросила я. "Невидимое существо дочь моя, Которое создало все эти звёзды." Разумеется, мне хотелось бы узнать побольше о Нём, но на все мои расспросы мамми отвечала мне только одно: "Он может сделать всё, что Ему угодно; и если ты находишься в каком бы то ни было затруднительном положении, Он может помочь тебе." В то время я не много обращала внимания на её слова, продолжала прыгать, вовсе не думая, что мне когда-нибудь придётся просить Его помощи. Но она так часто повторяла мне об этом, что слова её не могли не вкорениться в моей памяти: "Дочь моя, наступит и для тебя тяжёлое время: тогда проси Бога, и Он поможет тебе!" — Слова моей матери сбылись. Правда, меня не продали, но нас разлучили, потому что мистер Кэмпбел вздумал переехать в Орлеан, и мы распростились. Отца и мать увезли в Орлеан, а меня в Виргинию. Там я росла вместе с барышнями — с вашей мамой, с мисс Гаррет, с мисс Лу и другими, и жизнь моя протекала весело. Все они любили Мили. Ни одна из них не умела ни бегать, ни прыгать, ни кататься на лошадях, ни управлять лодкой, как умела Мили. Мили бывала и там, и тут! Что бы ни задумали молодые барышни, Мили всё исполняла. Между ними, однако ж, была большая разница. Мисс Лу была красавица и имела многих поклонников; потом ваша мама,— её все любили; и потом мисс Гаррет, — праздная жизнь ей не нравилась: всегда что-нибудь да делала; и она любила меня за то, что я ни на шаг от неё не отлучалась. Да, мисс Нина, тогда для меня было самое счастливое время; но когда мне исполнилось пятнадцать лет, во мне пробудилось какое-то странное и тяжёлое чувство. Не знаю почему, но, вместе с летами, я начинала чувствовать, что меня оковывают какие-то невидимые цепи. Помню, однажды, ваша мама вошла в комнату и, увидев, что я смотрю из окна, спросила меня: "Мили, я замечаю, ты о чём-то скучаешь?" — О том, сказала я, что для меня кончились счастливые дни.— "Почему? — спросила она, — разве тебя перестали любить? Разве ты не имеешь всего, чего ты хочешь?"