Страница 12 из 130
Глава V.
Гарри и его жена
В нескольких милях от поместья Гордона, на старой и отчасти запущенной плантации, стоял деревянный домик, в наружности которого проглядывал вкус и заботливость домовладельца. Домик этот почти со всех сторон обвит был венками из жёлтого жасмина и гирляндами роскошной ламарковой розы, сливочного цвета бутоны и цветы которой представляли прелестный контраст с тёмною зеленью гладких и прекрасных листьев. Он обнесён был высоким забором из американского остролиста, вечно зеленеющая листва которого и красные ягоды придавали этому забору, во всякое время года, привлекательный и живописный вид. За забором находился сад. Этот маленький домик, так резко отличавшийся своей опрятностью от обыкновенных южных домиков, служил жилищем молоденькой жены Гарри. Лизетта,— так звали её,— была невольницею одной француженки-креолки, которой плантация эта в недавнее время досталась по наследству. Лизетта была нежное, воздушное создание, образовавшееся из смеси американской и французской крови; она представляла собою одно из тех причудливых, экзотических сочетаний, которое видим в блеске и роскоши тропических цветов и насекомых. От родителей своих она одарена была умом быстрым и светлым, натурою, сохранявшею всегдашнее детство, со всего его свежестью относительно жизни в настоящем, со всею беспечностью и безрассудной бесстрастностью к жизни в будущем. Она стоит теперь перед столом, на котором гладит бельё, почти за дверями коттеджа, и весело распевает за своей работой. Её круглые, полные детские формы превосходно обрисовываются синей, кокетливо сшитой баской, отороченной кружевами и прикрывающей белую полотняную манишку. Голова её увенчана тюрбаном, из-под которого вырываются местами пряди шелковистых чёрных волос. В её глазах, когда она приподнимает их, отражается томность и мечтательность, которые так характеризуют смешение пород. Её маленькие, детские ручки заняты: пухленькими, но гибкими пальчиками она проворно расправляет и разглаживает различные предметы женского туалета. Она гладит, расправляет и поёт с одинаково старательным вниманием ко этим действиям. От времени до времени она бросает работу, и, пробежав между цветочными клумбами к забору, пристально смотрит на двор, оттеняя рукой свои глазки. Наконец вдали показался мужчина, верхом на лошади. Лизетта выпорхнула из калитки и побежала навстречу.
— Гарри, Гарри! Наконец-то ты приехал! Как я рада!.. А это что за свёрток? Верно для меня что-нибудь?
Гарри приподнял свёрток и начал рассматривать имя, заставляя Лизетту припрыгивать.
— Какая ты любопытная, Лизетта! — сказал он весело.
— Это для меня; я знаю, — говорила Лизетта, принимая вид полусердитый, но, вместе с тем, очаровательный.
— Почему же ты знаешь? Неужели ты думаешь, что на свете всё к твоим услугам, тогда как ты самое беспечное создание.
— Я! Беспечное создание! — повторила Лизетта, горделиво вздёрнув маленькую головку. — Вы можете говорить, сэр, что вам угодно! А посмотрите, так вы и увидите, что сегодня я выгладила две дюжины рубашек. Но, Гарри! Посади и меня: я хочу прокатиться.
Гарри протянул руку и носок сапога. В один миг Лизетта сделала прыжок и очутилась почти на гриве лошади ещё миг, и свёрток был в её руках.
— О, женское любопытство! — воскликнул Гарри.
— Да, любопытство я хочу видеть, что здесь завёрнуто. Ах, Боже мой, какой крепкий шнурок! Я не могу перервать его!.. Но, позвольте, позвольте я прорву небольшую дырочку. Шёлковая ткань, вижу, вижу! Ага!.. Ну, что же, вы теперь скажете, что это не для меня? Какой ты негодный, Гарри!..
— А может статься, я привёз это себе на летнее пальто.
— На летнее пальто? Может статься! Только извините, я уж вас знаю; вы меня не обманете! Но Гарри, поезжайте скорей; я не люблю кататься так тихо. Поезжай, Гарри!
Гарри дёрнул уздечку, дал шпоры, и через минуту счастливая чета неслась на крыльях ветра. Она неслась по тропе, проложенной между кустарниками молодой сосны, оставляя за собой звуки искреннего и беспечного смеха. Зелёные кусты, скрывавшие коттедж, совершенно потерялись из виду. Через несколько минут они выехали из соснового кустарника совершенно с другой стороны и, весёлые, смеющиеся, остановились у калитки. Привязать лошадь, посадить Лизетту на плечи и пробежать с него в коттедж, для Гарри было делом одной минуты.
— Теперь, Лизетта, будь картинкой в нашем доме! Я помогал другим украшать комнаты; но ты милее и прелестнее всех тех картин. Ты у меня певчая птичка, созданная, чтоб питаться одним только мёдом!
— В самом деле? — сказала Лизетта. — Для такой птички понадобиться много мёду. Я желаю только одного, чтоб меня всегда хвалили, всегда бы ласкали меня, и постоянно бы любили. Мне недостаточно, что ты любишь меня. Я хочу слышать от тебя признание в любви каждый день, каждый час, каждую минуту; я хочу, чтоб ты постоянно восхищался мной и хвалил всё, что я делаю. Я хочу...
— Особенно, когда у тебя есть расположение прорывать дырочки на свёртках!
— Ах... Моё шёлковое новое платье! — сказала Лизетта, вспомнив о свёртке, вырванном из рук Гарри. — Какой это несносный шнурок! Как он режет мне пальцы! Я разорву, я перекушу его. Гарри, Гарри, неужели ты не видишь, как он режет мне пальцы! Хоть бы ты пожалел о мне. Тебе бы давно нужно было перерезать его.
И резвая Лизетта начала танцевать, разрывая в тоже время бумагу и крепкий шнурок, как разгневанная птичка. Гарри подкрался к ней сзади, сжал обе маленькие ручки, подрезал шнурок, и развернул кусок роскошной шёлковой материи — розовой с зеленоватым отливом.
— Нравится ли тебе этот подарок? Его привезла тебе мисс Нина, возвратившись домой на прошлой неделе.
— Как мило! Как очаровательно! Что за прелесть! Какой цвет! Прелесть, прелесть! Как я счастлива! Как счастливы мы! Не правда ли, Гарри?
— Да, — отвечал Гарри с подавленным вздохом, и но лицу его пробежала лёгкая тень.
— Я встала сегодня в три часа, нарочно с тем, чтоб перегладить всё бельё, я полагала, что ты приедешь вечером. Ах да! Ты не знаешь, какой я ужин приготовила! Ты увидишь сейчас. Я намерена тебе сделать сюрприз. Только, Гарри, не смей входить в ту комнату.
— Это почему? — сказал Гарри, вставая с места и подходя к двери.
— Вот прекрасно! Скажите-ка теперь: кто из нас любопытнее? — сказала Лизетта, припрыгивая между Гарри и дверью. — Нет, ты не должен входить в неё, Гарри, по крайней мере, теперь. Будь же умницей.
— Впрочем, и то сказать, я не имею права на это. Ведь это твой дом, а не мой, — сказал Гарри.
— Мистер Покорный, как вы присмирели вдруг, каким вы сделались ягнёночком. Пока припадок этот продолжается, не угодно ли вам сходить на ручей и принести свежей водицы. Отправляйтесь сейчас же, сию минуту! Да смотрите — не шалить по дороге.
Пока Гарри ходит на ручей, мы последуем за его женой в заповедную комнату. Это была очень милая комнатка, с белыми занавесками на окнах, с коврами на полу; в дальнем конце её стояла постель, с пышными гладкими подушками, с пологом, обшитым кружевами, постель, которую так тщательно убирают во всех южных домиках. Дверь скрывала за собою собрание самых роскошных цветов; большие букеты ламарковских роз, венки и гирлянды из их тёмно-зелёных листьев, тянулись и опускались по стене, и в одном месте образовали свод, сплетённый маленькими ручками маленькой Лизетты. Против двери стоял столик, накрытый камчатной скатертью безукоризненной белизны, достаточно тонкой для стола какой угодно принцессы и накрываемой у Лизетты только при торжественных случаях. На ней расставлены были тарелки и блюдо, причудливо украшенные мхом и виноградными листьями. Тут была земляника и фрукты, кувшин сливок, творог, пирожное, и свежее золотистое масло. Разгладив скатерть, Лизетта весело посматривала на свой столик; то переставляла одно блюдо на место другого, то отступала назад, и, как птичка, склонив головку на бок, весело распевала; то отрывала кусочек мха от одного блюда, цветочек от другого, снова отступала на несколько шагов, и снова любовалась эффектом.