Страница 3 из 3
— Мы перетащим вашу картину в спортивный зал! — Длинноволосые дети самовольно сняли «Комиссара» с плохо освещенной стены вестибюля и двинулись узким коридором.
— В спортивный зал! Дело! — приговаривал, идучи за ними, Щетинкин. — Именно там я ее и писал!
Напротив зала, в кладовке с оконцем у потолка, валялись пыльные маты. Когда-то здесь жила Вера Петровна. Справа стояла железная кровать под белым покрывалом. Слева — книжный шкаф. На столике фотография одноклассника, убитого на войне. Все он помнит. Ее мучила фотография. А за окнами яростное лето, дикий свист, голуби в вышине. Во всей школе ни души — только она и он. Как она боялась, что кто-нибудь узнает об их близости: «Я же старше тебя на целых девять лет!»
Старшеклассники прислонили пыльную, в паутине раму к шведской стенке.
— Н-да-а-а… — Щетинкин перекривился, смял пальцами щеки и нос. Для красок, какие тогда выдавали, немыслимый срок! Ну а сама работа?
— Кто разрешил? — Грузная, запыхавшаяся Вера Петровна накинулась на нарушителей порядка. — Где завхоз? Стыд и срам! Вы что, раньше не видели? Полотно отошло от рамы! А что в углах? Паутина?
— Я сейчас! Я за тряпкой! — Прихрамывающий завхоз в вечном кителе вышмыгнул из зала.
Щетинкин подошел стесненно к Вере Петровне:
— Это я… Не сердитесь. Я виноват. Попросил вынести на свет… — Он взял пухлую руку, поцеловал. Рука вздрогнула. А тяжеленька стала…
— Я очень рада, что наш ученик не забывает родную школу! — Вера Петровна поглядела с некоторым удивлением на Марину: а это кто такая?
— Очень приятно! — издали поклонилась ей Марина.
Вера Петровна покивала ей, перевела взгляд на Николая: «Как постарел, как постарел… выглядит на все пятьдесят… Вот, Коля, и не заметно, что я намного, намного старше тебя…»
— Ты слыхал? На картину заявляет претензии наш городской музей. Общественники не дают покоя. В горком уже бегали, но ко мне там прислушиваются. Мы школа имени Портнягина, у нас традиции. Разумеется, мы приведем картину в порядок, сменим раму…
— Так заказана новая! — встрял вернувшийся завхоз. — Потому и не вытирали, собирались все сразу…
— После, после! — остановила его оправдания Вера Петровна и продолжала говорить с Щетинкиным, как с учеником: — Может быть, ты сам займешься картиной? Подновишь?
— Нет! — помотал головой Щетинкин. — Я не хочу. То есть не смогу. Не выйдет.
— Как знаешь. — Вера Петровна нахмурилась.
Старшеклассники запереглядывались. Наступила неловкая пауза. Слышно стало, как Марина обыскивает свою сумку и чего-то никак не может найти. Наконец она отыскала пачку сигарет, закурила, отогнала рукой дым.
— Чудно все-таки! — Она глубоко затянулась, повторила: — Чудно! Я вот смотрю на эту работу ученическую… Смотрю и думаю… Знаешь, по ней очень ясно видно, каким ты был в те годы. Даже удивительно! Молодой, восторженный, увлеченный…
Вера Петровна поморщилась: до чего грубый, не женский голос!
Старшеклассники повернулись к картине: где же то, чего они сами прежде никогда не видели?
— Ты у меня умница! — сказал Щетинкин. — Ты молодец. Все понимаешь. — Махнул рукой и пошел из зала.
Несмотря на добрый — и очень верный! — отзыв о картине Николая, Марина не завоевала симпатию Веры Петровны. Разве о такой жене для него мечтала Вера Петровна!
Полковник огорчился, что не вышло перетащить «Комиссара» в музей. Сделать авторскую копию Щетинкин отказался. Нового заказа не принял, хотя полковник обещал добыть приличную сумму. Но добрые отношения двух мужчин на почве рыбалки не прервались. Щетинкин давно не встречал, чтобы в человеке аккумулировалось столько здравого смысла и жизнелюбия. Однако Пана за полковника не пошла.
Год спустя Марина в мастерской Щетинкина давала многим — очень заинтересованным и восхищенным — свой комментарий к новой работе Щетинкина «Моя троица»:
— Слева от меня тетя Пана. Замечательная женщина. Она растила Николая, когда он остался в войну сиротой. А справа его любимая учительница Вера Петровна, он ей многим обязан…
На картине Щетинкина три женщины сидели в осеннем саду за некрашеным столом.