Мертвые мухи зла

"Дорогая Тата, крепко тебя целую, не могу тебе написать, где я..." торопливые строки карандашом. Почерк генерала Миллера.

Званцев поднял глаза. Чекист почти сочувственно покачал головой:

- Эк вас... Держите себя в руках, драгоценный вы мой. Наша с вами работа не знает сострадания... Вы читайте, читайте...

"Будущее в руке Божьей. Может быть, когда-нибудь и увидимся еще. Искренне ваш ген. Миллер", - теперь и вправду заволокло сознание. Бедный старик...

С трудом приходя в себя, спросил:

- Это, конечно, сука Скоблин. И его блядь, певичка эта... А еще пела: "Замело тебя снегом, Россия..." Поздравляю. Ваш Маяковский здорово написал: "Бери врага, секретчики, и крой КРО!" Когда убили?

Иван Мафусаилович сочувственно развел руками.

- Конец Миллера предрешен. Но он пока жив. Возможно, еще будет нужен. Ладно. Вы оценили мою откровенность? Степень доверия?

- Что я должен делать?

- О, только не надо брать быка за рога. Я - во-первых, вы - во-вторых. Иерархия и дисциплина. Уважение. Доверие. Мы с вами добьемся многого. Это выгодно мне. Моей службе. Моей стране, народу. Но это отныне выгодно и вам. Вы, белогвардейцы, - вы чистой воды прагматики. Нет, я не отрицаю и убеждений, отнюдь, но деньги, сумма прописью, так сказать... Итак: если вы станете строго выполнять все наши просьбы, если мы уверимся "от" и "до" в вашей лояльности - тогда, в итоге, оная сумма в любой валюте и отъезд в любую страну с подлинным паспортом - по вашему выбору. Ну как?

- Все равно расстреляете к чертовой матери... - сказал хмуро. - Когда все сделаю - зачем вам отработанный пар? Из благодарности? Вы не альтруисты. Ладно... Сколько проживу - за то и спасибо. Это все?

- Нет. Странно, что вы не поняли... Разве можем мы отпустить вас на волю, ввести в дело, не будучи уверенными в вашей абсолютной покорности? Вот и славно...

Иван Мафусаилович подробно и откровенно рассказал, что предстояло сделать, чтобы "покорность" не подвергалась сомнениям. Во Внутренней тюрьме ожидало "исполнения" около десятка офицеров "с той стороны" - сколько их было на самом деле чекист не помнил. Званцеву следовало отправиться в узилище в сопровождении коменданта, там оный - выполняя свои привычные обязанности - построит осужденных у специальной стены и...

- Он им все о вас расскажет. А вы - каждому в отдельности - выстрелите в лицо. И тогда - вы мой, а я ваш навеки... - Чекист пропел эти слова.

Мрак... Этого нельзя исполнить. Неужели они настолько захлебнулись в своей и чужой крови, что не понимают: с таким грузом никто - не то чтобы охотно - вообще не сможет "работать". Это мгновенное и мертвое сумасшествие...

Попытался объяснить: да, раньше жандармов учили, что настроение агента - ключ к успеху. Зачем такой принципиальный садизм? Ведь можно найти иной способ, иной, безотказный метод...

- Какой? - оживился Иван Муфасаилович. - Я заинтригован!

Рассмеялся:

- Откуда мне знать? Я не чекист.

"Способ" нашли. На следующий день Званцева взяли из камеры на исходе ночи, часа в четыре. Вели долгими переходами, наконец втолкнули в довольно большой и хорошо освещенный подвал. "Тут наверьху - суд... - сказал Иван Мафусаилович, налегая на мягкий знак. - Хорошо придумано: осудили - и к стенке. Конвейер".

Офицеры уже стояли лицом к стене, но странно: на расстоянии от нее метра в два. Не знай Званцев их прошлого - со слов чекиста, конечно, никогда бы не поверил, что эти согбенные, скрюченные люди, больше похожие на глубоких старцев, когда-то носили на плечах погоны императорской армии. Подлая штука жизнь.

Иван Мафусаилович заметил недоумение, но объяснять ничего не стал.

- Пройдитесь за их спинами, - приказал, - всмотритесь в их затылки. Они сейчас умрут, а вам - полезно. Эта экскурсия отучит вас от ненависти к нам навсегда!

Захотелось расхохотаться ему в лицо. Неизбывная, гнусная гордыня. Они все одинаковы и другими не станут никогда. Но - прошелся, всмотрелся. Черт с ними. Их наивный реализм - детский лепет. Ненависть многократно усилится и уже усилилась. Психологи...

Иван Мафусаилович не стал дожидаться окончания действа, вывел Званцева в коридор и сразу же донеслись приглушенные хлопки выстрелов, крики и стоны, стала понятна чекистская милость: воображение всегда страшнее реалий. Иван Мафусаилович все рассчитал...

Загадочные фразы объяснились на следующий день. Снова привели в кабинет, некто в форме задернул шторы и включил примитивный проектор. И Званцев увидел... себя. С каменно-сосредоточенным лицом медленно двигался он за спинами обреченных и вглядывался - на самом деле вглядывался - в их затылки. А лица были... Словно древние монеты. Вроде бы и угадывается что-то, а на самом деле пустота. Странно как... С кем-то из них защищал Крым - а почему нет? И вот - не узнать ничего...

Иван Мафусаилович включил свет, упер правую руку в бок, качнул головой:

- Ну? Как я вас? Учитесь, коллега. Этот ролик и есть ваш смертный приговор. Даже если бы Кутепов или Миллер встали из гробов - ничего бы вы не объяснили, не доказали. Как у вас там наказывают за предательство?

Захотелось схватить письменный прибор со стола, убить, а потом - вниз головой, сквозь два стекла. Но ведь это не выход. Ролик все равно останется.

- Ловко... - произнес задушенным голосом. - И как это только у вас получается? Не перестаю удивляться.

- И напрасно, батенька, совершенно напрасно! - В голосе владельца кабинета послышались совершенно ленинские интонации. Званцев Ленина никогда не видел и не слышал, но догадался самым непостижимым образом.

- От вашего Ленина научились, - сказал убито. - Что ж... Поздравляю.

- А вот теперь мы отпускаем вас на волю-вольную. - Иван Мафусаилович потер ладони, словно игрок за зеленым столом. - Задание - завтра. Идите, выспитесь, вам понадобятся отдохнувшие мозги. Да, я приказал, чтобы вам дали постельное белье и накормили вкусным ужином. Что вы любите больше всего?

- Бифштекс с кровью и кружку хорошего пива.

- Исполним. Я сейчас же пошлю в "Метрополь". Вы ведь там бывали? - И засмеялся однозвучно".

Чем я отличался от Званцева? Теперь уже ничем. Петлею сдавлено его горло, и точно такой же - мое. Если Серафима на самом деле убила бывших однокашников - работать с ними я не стану. Если это сделал товарищ Дунин не смогу помогать и ему. Оказывается, кровь пугает меня, я не готов ее проливать. Но тогда какой же из меня чекист? Холодная голова, чистые руки, горячее сердце... Для чего придумал эту формулу странный человек в длинной шинели? Кого он хотел обмануть? Ребятишек с фабрики, максимов, которые не ведали, что творят, подчиняя себя всеблагому призыву к строительству новой прекрасной жизни и еще более нового человека внутри нее? Признаем: обман удался. Он разросся, раздулся, распух, он стал похож на незримую взвесь, которой дышит весь народ и более всего те, кто носит фуражки с васильковым верхом. Вооруженный отряд партии. Фанатики с белыми глазами и мозгами без извилин. Неужели таким был мой отец? А теперь - и мой отчим? Они же способны на доброе движение души, я сам был тому свидетелем, и не раз. В чем же дело?

Голова распухла и лопалась, я хватал ртом воздух, но его не было, я искал спасительную нить, но никто не протянул мне ее. Из двух зол выбирают меньшее. Те, кто теперь зовет меня в свои ряды, ищут справедливости. Правды. Они - гонимые. Уля говорила когда-то, что и Христос был гоним. Я знаю это. И, значит, я не с теми, кто отдал землю на растерзание врагам... Это стихотворение Анатолий недавно прочитал на уроке, объяснив, что оно вне программы. Его написала прежняя жена Гумилева. Как все сходится...

Но - прежде всего: кто убил Кузовлеву и Федорчука?

Два или три дня прошли без всяких событий. Ни дома, ни в школе ничего такого, о чем бы следовало поразмышлять. После уроков я перешел через Троицкий мост (старые названия звучат для меня сладкой музыкой - я стал другим) и оказался в парке, что разросся слева, по ходу Кировского проспекта. Не знаю, зачем я пришел сюда. Я бродил среди деревьев без смысла и цели, вдруг увидел сквозь переплетение ветвей лик Богородицы. Она смотрела на меня с печальным укором, словно что-то хотела сказать или предупредить о чем-то. И в то же мгновение я услыхал за спиной неторопливые шаги. То была Серафима. Не скрою - мне стало не по себе.