Страница 11 из 33
- Перерыв! - Из-за плотной зеленой стены в полтора человеческих роста, утирая пот с круглого лица, вышел толстячок - соломенная шляпа на затылке, рабочие перчатки под мышкой. - Выключай мотор, Луис Гарсия! Дай отдохнуть телу, и душа запоет еще до приема пищи. Идем поразмыслим. Мусагет 1 зовет!
1 Предводитель муз, прозвище Аполлона, древнегреческого бога Солнца. покровителя искусств.
Рамиро не сразу остановился, ему до межи недоставало метров двадцать.
- Кончай, Луис! Я же вижу, ты пашешь уже завтрашнюю норму. Но я от тебя, сеньор Молчальник, не отстану. Сегодня я уже настриг, сколько надо. Останавливай,. Ну, будь человеком! Тебя приглашают выкурить сигару дружбы.
- Полчаса отсюда, полчаса оттуда. Где ж тебе хватит времени? продолжая рубить, спросил Рамиро у подошедшего.
- Не во времени суть, а в том, что руки успевают.
- Ты, Херардо, оттого, может, быстрее других норму выполняешь, что во время работы стихи сочиняешь?
- Вот и ты уже рифмуешь. А мои стихи не рифмуются и не укладываются. Они вообще, - Херардо обернулся, чтобы удостовериться, что их никто не слышит, так как девушки находились неподалеку, складывая тростник в кучки для погрузочной машины, - они бунтарские...
- Против чего и против кого? - Рамиро отсек последний стебель у самой межи и разогнул спину.
- А, не спрашивай, Луис. Мне теперь и самому не ясно. Что это было и зачем? Твердо знаю: непонимание было. Я не понимал, и меня не понимали. Да ладно об этом... Пусть историки пекутся. Пойдем лучше посидим в тени.
- Эстер Мария, закончите - отдыхайте. Привезут обед, позовите нас! Рамиро вытащил из кустов внушительных размеров глиняный кувшин, обшитый плотным сукном, занес его над головой, и из тупого носика потекла ему в рот струя свежей, прохладной воды.
Когда они с поэтом уселись в густой тени деревьев, Херардо спросил, заглядывая Рамиро в глаза:
- Луис, мы с тобой знакомы уже скоро месяц, а я про тебя ничего не знаю. Кроме разве того, что ты хороший человек, честный, справедливый...
- Тебе этого мало, чико?
- Нет! Но ты пойми. Мы интеллектуалы, у нас брожение умов. Такое кругом происходит! Не просто... Ты - человек труда. На заводе, говоришь, работаешь. Что там тебе было не ясно? Турнули ведь сюда по указу?
- Добровольно...
- Не болтай впустую, брат. Я разобрался, кто здесь доброволец, а кто...
- Хватит, Херардо! Хочешь посидеть со мной, давай о поэзии. Мне нравится, как ты об этом говоришь и как стихи читаешь. Не скрою... Завидую.
- Я и толкую, вот она вся разница между человеком труда и интеллектуалом. Я, пожалуйста, готов, в отличие от тебя, с удовольствием. Не упираюсь, как бык. Просят - я готов! О поэзии, так о поэзии. Пиит - он должен прославлять! Итак... Кубинская революция, самая значительная из всех революций, когда-либо происходивших в Америке, породила неисчислимое множество стихотворных произведений, поскольку она - Революция - вызвала к жизни, как принято выражаться, мощные творческие силы. Поэзия в нашей стране призвана отобразить величие народного движения...
- Мы не на лекции, Херардо! Иди к черту! Почитай что-нибудь.
- Что-нибудь этакое, что тебе должно понравиться. - Поэт подмигнул, улыбнулся лукаво, ласково-снисходительно. - Слушай.
Нас не разъять. Не одолеть нас блохам
разряженным и жирным прыгунам.
Патронов горсть, ружье и друга локоть
вот все, что нужно нам.
И если нас в пути настигнут пули,
пусть встанет Куба в скорбном карауле,
пусть память будет саваном сынам,
чьи тени через битвы, через бури
в историю Америки шагнули.
Вот все, что нужно нам.
- Это твое?
- Нет. Эрнесто Гевара, "Песнь Фиделю Кастро".
- Сам Че сочинил? Он сам?
- Да! А что? Ты сомневаешься? Почему, интересно?
- Ну, он... Да нет! Читай еще.
- Полагаешь, если человек взял в руки винтовку... Эка, Луис. Таким людям как раз и есть что поведать в стихах потомкам.
- Ага! А что-нибудь свое, Херардо?
- Я дал слово, что больше никогда не буду читать своих стихов. Это ни к чему!
- Ошибаешься. Напрасно! Ведь ты не можешь бросить поэзию, и она тебя не оставит. Так что где-то должна быть граница, где-то сила данного тобою слова обязана иссякнуть. Проведи черту! Считай, что это случилось сегодня.
- Мне это нравится, Луис. Будь по-твоему! Но все равно - только для тебя. О кубинце, который был на Плайя-Хирон.
- А ты был там, Херардо, на Плайя-Хирон?
- Сутки спустя после победы. Душа ликовала, но на все было печально глядеть. Разум заставлял сесть за машинку, а душа... душа страдала. Муза противилась, протестовала: лилась одна и та же кубинская кровь в угоду тем, кто нас не понимает, кто нам противопоказан... своею алчностью, зазнайством, тупостью, торгашеством, невежеством, отсутствием души, любви к поэзии... Кто ценит лишь золото и золото...
- Хорошо тому, кто понимает, что не оно главное в жизни! Я это узнал недавно. - Рамиро хрустнул пальцами.
- Оно, если так разобраться, главный враг человека. Человек породил его на вечное свое страдание, когда какому-то кретину впервые пришла мысль вместо обмена - тыква на моток шерсти - предложить золото или, как у нас в Америке, например, зерна какао... и породить эту грязь.
- Я американцев не знаю. Рос я в деревне. Только после революции попал в город. Говорят, раньше их было на Кубе навалом, чувствовали себя как дома.
- В экономике я тогда ничего не понимал, но мальчишкой... готов был, Луис, убить любого из янки, когда видел, как они заговаривали, развлекались и спали за деньги с нашими женщинами...
- Ну, и убил хоть одного?
- Из игрушечного пистолета... Но, если бы и представилась возможность, я бы не сумел это сделать. Однако учить ненавидеть американцев, их помыслы, их образ жизни не устану. Перо мое не затупить!
- А рубишь тростник до седьмого пота почему?
- Как тебе объяснить...
- Ведь не из-за страха. Или боишься? А может, чтобы быстрее попасть в Гавану? - Теперь уже лукаво улыбался Рамиро.
- Там, где страх, Луис, у меня давно мозоль выросла. Никому бы не стал признаваться. Тебя бы хотел иметь братом. Я один на свете... В человеке, Луис, есть нечто такое, что, когда это самое затронут, с тобой происходит перемена... и ты, ты уже делаешь все и трудишься не для себя - для других. Жаль только, что такое состояние быстро проходит.