Страница 29 из 67
На расстоянии какого-то километра от большой дороги терпеливо ожидала Мария Иосифовна своего боевого посланника. Зашла уже и глухая ночь, голодные мальчишки то засыпали в кустах, то снова просыпались, хватаясь за автоматы. «Чем и как их покормить?» — мучила проблема. Мария Иосифовна своим автоматом вооружила и третьего из пионеров. Чтобы не проспать возвращения девушки, она не приседала, даже не останавливалась. Так и ходила то к дороге, то снова к месту, где разместила своих голодных «автоматчиков».
Где-то после полуночи услышала шуршание валежника под чьими-то ногами. О, она была эту ночь излишне внимательна к любым звукам вокруг в лесу. Наверное, животное какое-то. Потому что слышится шелест под четырьмя ногами, причем идет очень быстро. На дороге в это время движение заметно замерло. Неудивительно, что и зверь выбрался из глубоких чащоб на поиски пищи.
Но зверь вдруг остановился, замер, вслушиваясь. Мария Иосифовна жалела, что не взяла с собой автомат. Осторожно прокрадывалась в кусты, где спали голодные ребята.
И снова остановилась, чтобы прислушаться. Зверь уже пошел только на двух ногах. Так только медведь подкрадывается, встав на задние лапы. Надо спешить к автомату!
Уже возле кустов, под которыми спали ребята, — даже услышала сонное бормотание кого-то, — прислушалась снова. Животное шло сюда. Любочка?!
И только повернулась, чтобы идти навстречу, — услышала тихое, как шелест листьев под ногами:
— Тетечка!
Стремглав бросилась навстречу, еле минуя деревья.
— Любочка! — произнесла, словно аж из глубины сердца. И сжали друг друга в объятиях. Здесь же и сели. Едва видели что-то в темноте, только глубоко чувствовали.
— «На грузовом авто проскочим через мост до хутора у смолокурни. Не ищите, а проезжайте себе, мы остановим. Виктор», — залпом передала Люба заученное содержание записки. — Вот такое было в записке. Я уничтожила.
— Очень хорошо, девочка. «Проезжайте себе, мы остановим»... Но ехать нечем, придется идти.
— Наша машина сгорела в селе. Там такое... Людей много, фашисты стреляли.
— Герой ты, девочка, герой! Пойдем расскажешь нашим автоматчикам. Ты хоть ела сегодня? Наши ребята голодные, но терпят!
Поднялась Мария Иосифовна, помогая и Любе встать на ноги. Но почувствовала, какой усталостью налилось тело девушки. Близкий свет сходить! Без сна, без еды, в тревоге.
— Пойдем, моя разведчица дорогая, возле ребят отдохнем.
— Подождите, я же не одна, — вдруг вспомнила Люба.
Схватив за руку Марию Иосифовну, потащила ее туда, откуда только что пришла.
«Так вот почему топали четыре ноги» — вспомнила Мария Иосифовна.
— Да кто же там еще, колхозники? — тихо спросила.
— Тетя Кристина. Железнодорожница. Дочь-комсомолку отправила на восток.
...Так стала членом их отряда еще одна советская патриотка, которая окончательно решила не возвращаться домой, пока там командуют фашисты. Добраться до фронта, где-то же он есть, и помогать раненым, защищать Родину, воевать, как воюет ее муж!
Углубившись в лесные пущи, они решили отдохнуть. Вся ночь была хлопотно-тревожной, и, когда после возвращения Любы не стало этой тревоги, дети почти сразу же уснули.
Навевала прохладу предрассветная пора, дети сбились в кучку на душистом лесном сене. Коль есть у них взрослые, а взрослых теперь стало двое, им нечего беспокоиться о завтрашнем дне, даже голод так не досаждал, и пищу со скромных запасов тети Христи принимали сдержанно. Теперь им только бы поспать!
А женщинам, двум матерям, не в первый раз такое недосыпание. Немного в стороне от детей послали тоже сухого лесного сена, найденного где-то на луговине. А разговоры не утихали с первой минуты встречи, когда Люба привела к Христе Марию Иосифовну. Темная лесная ночь, все вещи вокруг становятся сказочными, даже те, о которых говорится, как о чем-то обычном.
Но совершенно неожиданно, от одного, может, случайно сказанного слова, Мария Иосифовна насторожилась. Какое-то время внимательно вслушивалась в выразительный шепот железнодорожницы и, не услышав больше того, что ей почудилось, спросила:
— О каких провокациях с помощью детей вы говорите, Кристина? Военные провокации — и дети... К чему же здесь дети?
Допытывалась и сама прислушивалась к своим словам: не изменяет ли она своей осторожности? Глубокое убеждение, что их дочь Нину Андрей Тихонович отправил к своей матери, почувствовав тревогу на пограничье, начинало входить в ее сознание как непреложный и — куда правду деть — приятный в этой ситуации факт! Поэтому и свое резкое поведение на прощании с мужем теперь больно переживала и искренне осуждала.
— Ой, милая моя! Такое делают, проклятые, что и сама себе порой не веришь.
— Фашисты? — еще раз переспросила, чтобы напомнить женщине именно ту нить в рассказе, которая ее почему-то особенно обеспокоила.
— Они, проклятые. — Кристина промолчала, тяжело вздохнула, будто трудно и самой было возвращаться к тому, что так задело эту удивительно смелую женщину. Мало ли ей хлопот с этими четырьмя несчастными детьми? — Так вот, говорите, фашисты! Действительно, как-то и не назовешь их более благопристойно. Фашисты! Свекровь моя от дома своего отреклась из-за них, проклятых. Ко мне прибилась на днях. А вот вчера одного из ее квартирантов, какого-то вроде испанца, узнала старуха в обгоревшей советской машине. Любочка тоже уверяет, что это было ваше авто.
— Только одного узнала свекровь? — нетерпеливо спросила Мария Иосифовна, будто подгоняла ту рассказ.
— Второй совсем обгорел, на человека не похож.
Мария Иосифовна тяжело вздохнула и почти прошептала:
— А третий и четвертый застреленные лежат в лесу. Видимо, воевали между собой за наше авто.
— Возможно. Словом, тех фашистов было как будто трое, а четвертый с ними, похоже, из наших, перебежчик какой-то. Он знал наш язык и как-то намекнул свекрови...
— О чем, о детях?
— А разве знаешь. Похоже, что уговаривали, успокаивали того нашего. Он и проговорился свекрови о той девушке пограничной.
— О пограничной девчушке?.. — с ужасом спрашивала Мария Иосифовна, вставая. — На что же они склоняли его?
— Говорит старуха, что не поняла. А тот о девчонке проговорился...
— О Боже! — застонала Мария Йосифовна. — Я должна поговорить с ней, с вашей свекровью... У меня же дочь исчезла на пограничье, Кристина! Муж мой — генерал пограничных войск... Я должна идти расспросить, искать! Я ведь мать...
— Но, Мария Иосифовна, успокойтесь. Почему вы думаете, что именно ваша дочь попала к ним? — удивлялась железнодорожница и тоже приподнялась на локте.
Сбиваясь, впопыхах рассказала Мария Иосифовна о своем несчастье с дочерью. Это страшное событие разлучило их, а сейчас рассказ Кристины внес еще и смятение в ее душу. Ведь ее дочь в самом деле могли выкрасть гитлеровские контрразведчики в провокационных целях.
— Как жаль, Кристина, что ваша свекровь не расспросила гитлеровца, о какой девчонке он говорил, — застонала Мария. А может, расспросила, но не успела все рассказать невестке? Уже сквозь тяжелые слезы нервно заговорила, умоляюще хватаясь за женщину. Молодая, ненамного старше, эта женщина, как никто, могла понять горе матери.
— Тот гитлеровец прекрасно говорил по-нашему. А свекровь любит поговорить с каждым встречным. Если б же знать…
Кристина и сама почувствовала, что надо расспросить старуху о том несчастном ребенке.
— Что я должна сейчас сделать, говорите, советуйте» Я же мать… — Мария со стоном встряхнула женщину за плечи.
— Вы же говорите, что эти фашисты убили двух других, а сами сгорели в вашем авто. Там разговоров всяких пошло среди людей.
Мария Иосифовна вскочила на ноги, занервничала.
— Пойду туда, к трупам. Может, найду что-то.
Вслед за Марией побежала и Кристина. Молча обыскали убитых, пересмотрели еще раз вывернутые карманы. Ничего не нашли. Если и было что-то в карманах, то наверняка их товарищи и ограбили.
Светя спичкой как можно осторожнее, чтобы незаметно было с дороги, Мария случайно глянул в лицо покойника.