Страница 22 из 67
Вторым дежурным возле больного согласился остаться на ночь Ваня Туляков. Перебив голод какими-то субтропическими щавелями да съедобными стеблями, ребята улеглись спать в шалаше. Распорядок дня, согласно решению коллектива, вступил в действие в качестве общего при любых обстоятельствах закона. Неизвестный остров, раненый — все это высоко поднимало сознание каждого, повышало внимание. Олег торжественно записал распорядок дня в записную книжку летчика. Туда же записал и список дежурств. На отдельном листочке впервые заметили: "Раненый дважды открывал глаза и снова засыпал. Стонет только, когда теряет сознание или спит».
— Установили, значит, время и обязанности, — метко сказал Роман перед сном.
Трое друзей лежали в шалаше на перебранном ворохе пересохших сорняков и листьев. В углу положили летчика. Сложенное вдвое полотнище парашюта служило всем одновременно и простыней, и одеялом.
Ваня сидел на сухом бревне, притянутом из леса, вслушивался в сладкое, здоровое сопение спящих друзей и в болезненный бред раненого. Как жаль, что никто из них толком не знал немецкого языка, кроме разве десятка отдельных случайных слов. Можно было бы раненого расспросить о самочувствии, объяснить ему положение, потребовать соблюдения хоть какого-то лечебного режима...
Одетый во френч летчика, вооруженный пистолетом, из которого пришлось еще вечером выстрелить для проверки, Ваня чувствовал себя достаточно мужественно и воинственно.
Во время первых коротких поисков ребята наткнулись на живописную поляну среди гор. К ней привел ручей, протекавший около шалаша. Ручей вытекал из озера на поляне нежным ручейком, но глубокое русло свидетельствовало, что он бывает часто и бурной рекой. Все дождевые и весенние воды попадают отсюда в океан только одним этим глубоким руслом.
Озерцо это окутывала душистая зелень сорняков, травы, чернобыльника и роскошных молодых щавелей. Свежие сочные листья съедобных стеблей ломались в руках, хрустели на зубах. Лучшие из них оставляли для раненого. Даже два яйца выдрали из гнезда какой-то птицы и накормили ими больного.
Летчик впервые, как укладывали его уже в шалаше, осмотрел всех четверых вполне осмысленным взглядом.
— Что, господин Горн? Гам-гам? — заговорили кто как мог, жестикулируя руками в придачу.
Летчик едва нашел силы перевести взгляд на остальных и со стоном снова закрыл глаза.
— Кажется... напился и наелся господин Горн.
Ваня сдержал назойливую неприязнь товарищей.
Теперь вот они спят. Раненый, кажется, тоже. Завтра снова хлопоты с ним, все пойдут на тот щавель, а ему найдут яйцо. Послезавтра то же самое. Наверное, еще найдутся и какие-то ягоды. Лес полон всевозможных орехов, птицы. И все это — непрерывные, хлопотные проблемы, а не хоть бы какая-то перспектива выжить и добраться до родного края.
«Непременно надо починить эту рыбацкую сеть, — рассуждал Ваня. — Приладим парашютные стропы и завтра же затянем в этом самом пруду. Не может быть, чтобы в нем не водилась рыба. В консервных банках наварим ухи, щавелем и солью с той горы заправим. Ого, еще как можно роскошествовать! А жить будем по расписанию, изучать остров, выхаживать немца. А когда вернемся, напечатаем свои очерки об острове, назвав его островом Юных ленинцев! Наверное, здесь есть и какие-то ламы, кролики. Поймать, как Робинзон... А пятница?.. Неужели на острове нет никаких людей?.. Летчика окрестить Пятницей? Но человек имеет свое имя. Перевелись времена Пятниц, хотя робинзонад в мире еще хватает».
Свежая, темная, наполненная шумом океана ночь заставила часового сначала плотнее завернуться во френч летчика, а затем и сесть, опершись на шалаш. Вечером появились были какие-то комары или москиты, но скоро исчезли от прохлады.
И Ваня уснул. Далее мысли оформились в сны. Он гонялся с пистолетом за ламой, стрелял, чтобы добыть хотя бы мясо для раненого, потому что на молоко можно и не надеяться. А лама превратилась в страшного фашистского офицера, и, вместо догонять, Ване самому пришлось убегать от него...
От испуга он проснулся. Пистолет лежал у ног на земле, весь мокрый от росы. Ночь кончалась, наступало росистое, прохладное утро. Над прудом едва-едва поднимался туман.
— Ну вот, Олег, можешь записать в журнал: «Первые сутки на необитаемом острове прожиты». Теперь начинается наша новая жизнь.
Четверо друзей сидели на крутом берегу океана, открытом для восходящего солнца, грелись. Как часовой, Ваня предупредил, что, пока раненый спит, здесь состоится их «общее собрание», на которых они должны выработать основное направление деятельности на острове. Ждать им спасения с острова от англичан или от американцев — даже жалко времени. Островок необитаемый, для военных нужд непригодный. Вряд ли мимо прошел когда-нибудь хотя бы один из военных кораблей. Наверное, какие-то подводные рифы вокруг острова.
— Надежды, конечно, не надо терять, но и руки складывать не годится. В конце концов, когда-то кончится эта проклятая война, и к шалашу прибудут настоящие его хозяева — рыбаки. Тогда и освободимся все. А... от пленного язык немецкий выучим. Жить мы должны, ребята, жить!
Слова старшего товарища звучали убедительно, хотя, возможно, в них и слышалась грусть. И ребята больше внимания сосредотачивали на положительных перспективах, о которых говорил старший товарищ.
— Верно, Ваня, надо жить! Давай выкладывай программу. По-моему, так мы, собственно, как в экспедиции здесь; изучаем так называемую флору и фауну, контуры острова, ветры — пассаты и муссоны... вообще погоду. А наш пятница... Действительно, назовем его...
Юра не удержался, перебил расфантазировавшегося оратора:
— Ты, Рома, хоть и сын строителя, а рассуждаешь, как последний неприспособленный интеллигент. Взрослый немец с континента Европа, офицер, имеет имя, а ты — «Пятница». Сам ты Средой вскоре станешь. Да и вообще: так вот тебе все и удалось. Ходи, изучай, любуйся. А еду больному Пятнице Захар Иванович будет по радио присылать? Голова!.. Я предлагаю с этого и начинать наш разговор, с какого-то жизненного рациона, пусть и островного. Вот сеть нашли. Сегодня же надо ее починить.
— Чем? Шпагат тебе тоже Захар Иванович по радио пришлет?
— Отрежем немного строп, рассучим их, вот тебе и шпагат. По-моему, Ваня прав, не только же с океана, а именно из этого ставка рыбаки питались свежей рыбой во время океанской путины. В противном случае они бы не построили там свой шалаш.
— Ставок весенними водами сделан, это факт, я об этом еще ночью думал, — говорил более опытный Ваня. — Но рыба там есть. В самом деле, Юра прав, стропы сделаны из крепких мягких шпагатин. Для войны всегда все делается добросовестно. Это предложение принимаем. Стропы же нам тоже помогут тянуть невод с обоих берегов ставка. Консервные банки, огонь есть — значит, и уха сегодня будет. А вот как вы смотрите на то, чтобы наш шалаш перенести хотя бы вот сюда. Ночью он будет защищать от холода, а днем — от солнца. Зато будем иметь тут столько простора!
— Вот тут уж, Ваня, а не будет дела, — сказал Роман. — У нас же больной на руках. Не каждый же день таскать его с места на место от солнца. К тому же мы должны маскироваться здесь от авиации, сам же ты говорил, когда посылал меня снимать парашют с дерева. Это уже два. А третье — мы же должны поддерживать наш священный очаг.
— В-четвертых, еще наступит и зима. В лесу хоть уютнее будет.
— Верно, Олег, еще и зима. Я просто ставлю на обсуждение нашу жилищную проблему. Получается, что шалаш должен оставаться там же.
— И вот что, Ваня: давайте построим каменный дом. С печкой, с дверью и с окном! Нам нужно хорошо защищаться, потому что у нас, как у тех господ, на пятерых — одни штаны. Один костюм летчика только для часового и то... Придется же его возвращать.
— Только для часового! Выздоровеет летчик, сам поймет все, так сказать, выгоды трусов на курорте.
Ребята впервые захохотали, как и в лагере в Крыму, — непринужденно, искренне. Ваня подтвердил: