Страница 13 из 21
«…В 2 часа 7 минут, — говорилось в донесении, — вперёдсмотрящий «ПК-5» А. Кирьянов заметил в воде какой-то предмет, похожий по внешнему виду на большую рыбу. Предмет двигался на небольшой глубине по направлению к острову С. При приближении катера скрылся в глубине.
Продолжая неослабное наблюдение, пограничник Кирьянов вскоре вновь обнаружил названный предмет и определил, что это человек в лёгком водолазном костюме.
Выполняя приказ старшины Атласова, пограничники Кирьянов и Милешкин надели акваланги, ласты, прыгнули за борт, настигли и в завязавшейся борьбе осилили неизвестного пловца.
Во время обыска у нарушителя границы были отобраны находившиеся в герметической резиновой сумке…»
Далее следовала опись шпионского снаряжения: два пистолета, патроны к ним, портативный радиопередатчик, фотоаппарат, три советских паспорта и другие документы, солидная сумма советских денег и даже сезонный билет на владивостокский городской транспорт.
— А ведь Атласов не обмолвился об этом ни единым словечком, — сказал я Баулину.
— Пора бы вам уж и привыкнуть, — улыбнулся капитан третьего ранга.
— Пора, — в тон ему согласился я.
Разговор происходил в штабе базы вечером, после нашего возвращения с погранпоста на мысе Скалистый.
— Тут всё описано самым подробнейшим образом, — протянул мне Николай Иванович вырезку из газеты.
Вырезка изрядно пожелтела, но текст официального сообщения всё же можно было прочесть.
«На одном из участков государственной границы СССР, в районе Дальнего Востока, некоторое время тому назад был задержан при попытке проникнуть на советскую территорию некто Григорьев. Пограничники задержали Григорьева в тот самый момент, когда он плыл к берегу советского острова в лёгком водолазном костюме, снабжённом дыхательным аппаратом.
В ходе следствия Григорьев показал, что, похитив в городе Т. крупную сумму государственных денег, он бежал из СССР через южную границу. В столице одного сопредельного государства Григорьев познакомился с подданным другого государства, выдававшим себя за корреспондента западной газеты. «Корреспондент» предложил Григорьеву сотрудничать с иностранной разведкой.
Вскоре предатель был доставлен в Западную Европу, в один из разведывательных центров, и определён в шпионскую школу.
В ходе следствия Григорьев показал: «В школе мы изучали радиодело, топографию, тренировались в прыжках с парашютом, стрельбе. Большое место в программе обучения отводилось способам подрыва железнодорожного полотна, мостов, портовых сооружений, поджогу и взрыву военных предприятий. Нас учили пользоваться бикфордовым шнуром, запалами, толовыми шашками, электрической подрывной машинкой. Офицеры-разведчики объясняли нам способ приготовления специального состава для поджога сооружений и показывали, как вызвать пожар с помощью самовоспламеняющейся массы, находящейся в небольших металлических коробках, похожих на портсигар».
Завершением подготовки шпиона Григорьева было трёхмесячное пребывание на небольшом островке в Тихом океане. Тут Григорьев тщательно знакомился с районом выброски. Его неоднократно вывозили на военном корабле в открытое море и спускали па воду в плавательном костюме.
Задание, полученное Григорьевым, состояло в том, чтобы произвести фотографирование определённых участков побережья, выяснить местонахождение военных объектов и попытаться завербовать двух-трёх человек из числа советских граждан в качестве агентов для последующего использования их на шпионской работе против СССР.
Бдительность советских пограничников пресекла осуществление этих заданий…»
— Неизвестно, что бы мог натворить этот тип, не заметь его Кирьянов, — сказал капитан третьего ранга. — Конечно, его задержали бы и на берегу, но, возможно, не сразу. Лучше уж таких субчиков не допускать до берега.
— Зачем же шпиона отправили в плавание во время затеи со ставными неводами?
— А это яснее ясного. Его хозяева специально ждали, когда начнётся массовый ход лосося. Вроде бы самое лучшее отвлечение нашего внимания. Нам ведь не раз приходилось иметь дело с такими отвлекающими, совмещёнными операциями. Словом, — произнёс Баулин своё любимое словечко, — американские эсминцы не зря тогда крейсировали близ наших вод. И самолёт их летал неспроста.
— Как же всё-таки Кирьянов заметил и поймал этого субъекта?
— Кирьянов с Милешкиным, — поправил Баулин. — Видите ли, вероятно, этот субъект приустал. Во всяком случае, на большой глубине он плыть не рискнул. А выдали его ночесветки. Вы ведь слыхали о том, что море может гореть, светиться?
— Даже видел.
— Ну, тем более. Свечение моря вызывают мириады жгутиковых инфузорий — ночесветок, или, как их зовут рыбаки, морских свечек. Когда их заденете, они испускают голубоватый свет: кажется, что в море вспыхивают какие-то таинственные подводные огни. Плывёт, к примеру, рыба или какое-нибудь судно, да, наконец, просто волнение на море, — вода начинает светиться. Волшебная картина! Эти самые ночесветки и выдали шпиона. Ну, а когда Алексей сообразил, что заморский гость с аквалангом, то сжал его гофрированную резиновую трубку, по которой из заплечных баллонов поступает в маску сжатый воздух. А Милешкин схватил субъекта за ноги.
— Кстати, о Милешкине, — вспомнил я рассказ Атласова, — что за спор у них произошёл тогда на катере? Атласов мне это так и не досказал.
— Милешкин подбивал Алексея написать совместный рапорт с жалобой на боцмана Доронина. Будто бы Доронин несправедлив и груб с матросами. Милешкин предложил, а Кирьянов его…
— Избил?
— Избить не избил, а стукнул основательно — не уговаривай подличать!
— А где сейчас этот Милешкин?
— Уехал на «Ломоносове» вместе с Алексеем. По одному приказу демобилизовались. — Баулин сокрушённо развёл руками. — Приказ один, а люди разные! Правда, и Милешкина подшлйфовала малость наша пограничная служба, но такой веры в его дальнейшую судьбу, как в судьбу Алексея, у меня, к сожалению, нет. А значит, чего-то и я и все мы недоглядели, не сделали…
Через растворённое окно с пирса донеслись чёткие, отрывистые слова команды: «По местам стоять, со швартовых сниматься!» Сторожевики уходили в ночное дозорное крейсерство.
— Прихожу с того собрания, где с Алексея выговора сняли, довольный, радостный: «Обратили-таки Кирьянова в нашу морскую веру!» Рассказываю всё Ольге, а она смеётся: «Я в Алексее никогда не сомневалась». Вечерком зашёл к нам попить чайку Самсонов. Ольга и его уколола: «Кажется, вы хотели списать Кирьянова на берег, в хозкоманду?» — «Был, говорит, такой грех, был. Каюсь!» — Баулин задумался. — Где-то сейчас наш дядя Алёша? Наверное, уже к Иркутску подъезжает…
ГЛАВА ШЕСТАЯ
МЫС ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ
«Пожалуй, только вот в таких отдалённых от крупных центров местах, как остров Н., и осознаёшь в полной мере всё великое значение радио. Трудно даже представить себе, что бы, к примеру говоря, делали без радио в наше время полярные зимовки, геологические экспедиции, пограничные посты и заставы, корабли дальнего плавания».
Так думал я, слушая в клубе базы, вместе со свободными от вахты пограничниками, радиопередачу оперы «Мать». Началось последнее действие, как вдруг помощник дежурного по штабу передал сидящему со мной Баулину две радиограммы. Кивком пригласив меня с собой, капитан третьего ранга неслышно вышел из зала.
В штабе он отдал необходимые распоряжения и показал мне депеши.
Одна из них сообщала, что на Камчатке проснулся и бушует, извергая потоки лавы, выбрасывая тучи пепла и газов, вулкан Безымянный, никогда ещё не действовавший на человеческой памяти и потому считавшийся потухшим.
Вторая радиограмма была сигналом бедствия. Японская рыболовецкая шхуна «Тайсей-Мару» потеряла управление и просила о помощи.
В последние сутки океан был относительно спокоен — волнение не превышало трёх баллов, — японские моряки издавна известны как моряки опытные, и Николай Иванович пожал плечами: