Страница 51 из 79
Увидав его, Матильда закричала дурным голосом. Вместе с прибежавшей на крик сторожихой втащила Андрея в комнату. Он был без шапки, в крови, в грязи. Очнулся, когда женщины обмывали ему голову и разбитое лицо.
— По… зво-о-ни Ве… е-е… — неподчиняющимися, одеревеневшими губами шептал Андрей Матильде.
А Вера Стругова в это время сидела в правлении колхоза «Знамя коммунизма» и вместе с председателем Лойко и Машей Филяновой обсуждала итоги первых дней сева в женской комсомольской бригаде.
Телефонный звонок, прервал совещание. Не спеша Лойко взял трубку. И тотчас все сидящие в комнате услышали донесшийся из трубки дикий крик Матильды.
Вера вскочила. Сердце безошибочно подсказало ей то, чего нельзя было разобрать в телефонных выкриках старухи. Девушка вырвала у Лойко трубку, на мгновенье приложила к уху и тотчас выпустила.
— Андрея ранили… — и кинулась из комнаты. — Лошадь мне! — крикнула она не оборачиваясь.
Лойко поспешил следом.
— Пожалуйста, Вера Александровна, пожалуйста…
Вера выбежала на улицу, и все невольно бросились за ней. У коновязи стоял гнедой жеребец председателя Разбой. Конь зафыркал, закружился на месте.
— С левого боку, Вера Александровна, только с левого! — кричал Лойко.
Вскочив в седло, она с места пустила коня вскачь. Несколько минут еще был слышен топот копыт и собачий лай, потом все стихло.
Вернулись в правление.
— Ничего я не разобрал у этой немчуры, — заговорил Лойко. — Не то убили, не то убился, а вот она, видно, все поняла. Только успеет ли? Шутки в деле, в объезд двадцать пять километров крюку… Хотя у любви, говорят, ноги резвые. Не запалила бы жеребца…
Тяжело вздохнув, председатель опустился на свой стул.
С большака сразу же за околицей Вера свернула в луга. Ей и в голову не пришло скакать лишних двадцать пять километров на мост, когда была дорога каждая минута.
Вера выросла на большой сибирской реке, плавала как утка, не раз видела смельчаков, переплывавших Обь рядом с конем. Правда, все это бывало летом и днем, а сейчас ранняя весна и ночь, но разве можно было раздумывать?
За три засушливых года река совсем не выходила из берегов, а нынче залила всю пойму. С кромки разлив был по щетку коню, и Вера скакала как посуху. Но вскоре разлив оглубел, и лошадь перешла на шаг.
За кустарниками расплеснулась пойма. Луна отражалась в реке. Казалось, она ныряла в воду, разбрасывая вокруг зыбкие светящиеся брызги.
Пойма становилась глубже. Кустарники, камыши стояли, наполовину залитые и точно шевелились в призрачном лунном свете. В камышах тревожно переговаривались утки. Обеспокоенные кряковые селезни, придушенно шавкая, носились кругами над одинокой всадницей. Запоздавшие нереститься икряные щуки с громким плеском терлись в тальниках. На нерестилищах охотились норки. Щуки, извиваясь, бились у них в зубах, разбрызгивая фонтаны воды.
Но ничего этого не замечала Вера. Она смотрела только на показавшийся вдали стрежень речного русла.
Осадив коня, Вера крепко завязала пуховый платок, надвинув его до самых бровей, и снова двинулась в путь.
От одной мысли, что придется окунуться в холодную воду, по телу пробегала дрожь. Но, как всякому купальщику, страшно ей было, пока не окунулась. Жеребей попал в выемку и всплыл. Ледяной поток ожег девушку.
Вскоре конь выбрался из глубины, стал на ноги и шумно побрел, разрезая грудью воду. От каждого его движения на поверхность всплывали гроздья сверкающих, как звезды, пузырей. Под луной они вспыхивали и гасли.
В русле река неслась стремительно. Издалека Вера услышала ее угрожающий рокот. Ближе, ближе… Напор воды становился все ощутимей. Пьяная сила полой реки заливала коня. Вот, наконец, и русло. Жеребец, вытянув голову и широко раздувая ноздри, поплыл. Рядом с конем, ухватившись за гриву, плыла Вера. И все, казалось, плыло вместе с ними: и дальний берег, и темные холмы на нем, и опрокинувшаяся в воду луна, и дрожащие звезды…
Казалось, Вера плывет уже бесконечно долго в этих сжимающих сердце ледяных струях. «Только бы не разжались пальцы, только бы не разжались…» Как будто она продиралась сквозь ледяные колючки и по пути оставляла кожу и мясо. Казалось, эта пытка никогда не кончится. Но жеребец зацепился за дно, из воды выступил его потемневший широкий круп. С каждым шагом конь точно вырастал из воды.
Вера разжала оцепеневшие руки и, схватив повод, остановила жеребца. «Надо садиться: на берегу не влезу».
Разбой дрожал, испуганно храпел, нетерпеливо рвался из воды. Вера положила на луку негнущиеся пальцы и, оттолкнувшись, грудью упала на седло. Жеребец бросился в сторону. Девушка сорвалась в воду, но не выпустила поводьев. У нее хватило сил оттянуть коня в глубь реки. Вновь оттолкнувшись, Вера вскарабкалась на седло, и Разбой прыжками вынес ее на берег.
Припав к гриве коня, без дороги, по целинной степи, через какие-то рвы и бурьяны, оледеневшая на холодном ветру, проскакала она последние километры. С каждой минутой залитые луной здания МТС приближались. На крик Веры из конторы выбежала Матильда, из будки — сторожиха. Они помогли девушке слезть с седла. Вера шагнула и упала: окоченевшие ноги не повиновались ей. Женщины подняли ее и под руки ввели в комнату. Тут, на двух высоко взбитых подушках, с забинтованной головой и шеей лежал Андрей.
В жарко натопленной комнатушке было полутемно. Лампочку Матильда обернула синей бумагой, и от синего света разбитое, опухшее лицо Андрея выглядело мертвенно-бледным. Взглянув на него, Вера хотела сказать: «Андрей!» — и не выговорила, протянула только:
— А-а-а… — Лилово-синие губы ее прыгали, не подчинялись ей.
Женщины подвели Веру к кровати. Она опустилась на колени, прильнула к бесчувственному Андрею, а Матильда стаскивала с нее мокрую, холодную одежду…
Через некоторое время Андрей открыл глаза. Взгляд его был мутный, неосознанный. Он смотрел на Веру и не узнавал ее. Дышал тяжело, хрипло.
Дрожа от холода, Вера ждала.
— Вера… — Он сказал это беззвучно, но Вера поняла по движению его губ. — Верочка… — повторил Андрей и закрыл глаза. Из-под сжатых ресниц выползли слезы.
Сдерживая подступающие к горлу рыдания, Вера уронила голову на кромку кровати.
Матильда дотронулась до ее плеча:
— Мили дошенька… Мили дошенька… Стаканшик гораший коф… — Слабые руки старухи развязывали намокший узел пухового платка девушки.
Вера подняла голову. Напряженное выражение страха и ожидания застыло на измученном ее лице. Мокрые черные волосы крупными волнами падали на уши, и по щекам с них струилась вода.
Матильда принесла свое белье, старенькое платье и помогла Вере переодеться, подкинула дров в плиту. В комнате стало жарко, а Вера никак не могла согреться. Помог горячий кофе. Немного оправившись, она вновь опустилась на колени перед кроватью. Матильда придвинула ей некрашеный, залоснившийся от долгого употребления стул, но девушка продолжала стоять на коленях.
Андрей по-прежнему дышал трудно, с хрипами. Вера осторожно положила все еще холодную свою руку на его лоб. Голова горела.
Несколько раз в комнату заходила Матильда. Она молча смотрела на Андрея, на замершую перед кроватью Веру, снова и снова подвигала к ней стул, но Вера не замечала этого.
В полночь за окном прошумел директорский вездеход! Вера выскочила на крыльцо. Боголепов вылезал из машины.
— Константин Садокович, доктора! Скорей! — и бросилась обратно в комнату.
Боголепов, прыгая через две ступеньки, догнал ее.
— Что с ним?
Не знаю… Он без памяти… Матильде сказал: упал, разбился. Только я не верю…
Боголепов думал, а Вера трясла его.
— Доктора, доктора же! Матильда бегала к Софье Марковне… Ее нет, уехала куда-то. Кого-нибудь другого, как можно скорее!
Боголепов побежал к машине, но Вера не могла ждать. Увидев телефон, она схватила трубку и потребовала соединить ее с квартирой председателя райисполкома.
— Гордей, Гордей Миронович… — всхлипывая, заговорила она. — Андрея Никодимыча… очень опасно… Врача или хоть фельдшера, кого угодно, только скорее! Ну да, в эмтээсе…