Страница 113 из 191
Разговор на этом прекратился. Оба Вождя тотчас разошлись по своей непосредственной работе. Троцкий быстрым, чеканя каждый шаг, шёл по длинному коридору Кремля, на ходу надевая командирскую фуражку, а на груди его слабо блестел символ будущего герба Российской Совесткой Федеративной Социалистической Республики – серп и молот.
====== Глава 35. Майские катакомбы ======
Белые ночи начинают свой период в мае. И не было такого времени, когда бы сумерки никого не очаровывали. Невозможно точно отследить тот самый переход от дневного неба к ночному – человек без часов точно этого не заметит.
Сил бродить по городу не было, к тому же Орлов умоляющим взглядом просил еды. Виктория чувствовала на себе этот взор, но мысли её были совсем о другом. Она не могла понять, как в такой день можно было думать о еде? Общество потребления, дорогие мои, постиндустриальное общество... И в этом сочетании звучит абсолютное безразличие ко всему, что не имеет отношения к материальным ценностям.
- Это последние деньги, – Виктория с безразличием бросила на стол две купюры, когда молодые люди вошли в ближайшее кафе под фантастическим названием “Сказка”. – Поешь хотя бы на них.
Орлов в недоумении взглянул на помятые деньги, затем на лицо девушки, помрачневшее и задумчивое.
- Может быть, не нужно? Я знаю, что человек без еды две недели прожить сможет…
- Не неси чепухи! – социал-демократка грубо сунула в руки напарника меню. – Бери побольше и подешевле, чтобы насытиться наверняка.
Миша смущённо пролистал странички брошюры, всё ещё искоса поглядывая на не совсем трезвомыслящую собеседницу.
- А ты?
- А я… – Виктория положила руки на стол, перебирая пальцами, и тоскливо посмотрела в окно, затянутое вечерней, туманной дымкой. Петербург наконец приобрел свои обыкновенные оттенки: грязный, серый, чёрный и белый. Всё это напоминало пейзаж советской кинохроники, только музыка в кафе играла тоскливая, протяжная, словно удав, постепенно пожирающий все то хорошее и прекрасное, что было в этом городе доныне, то, что придавало ему какие-то краски. – Я просто не могу есть в такую минуту. Эти годы… Все эти годы я гонялась ни за чем. Я ничего не знаю, ни гроша не стою. Когда я смотрю на наше небо, я с горечью понимаю, что это русское небо ничем не отличается от неба в другой стране. Только наше серее, а оттого привычнее.
- Скажи, что с тобой не так? – спросил у неё Миша, после того, как сделал заказ. Девушка загадочно ухмыльнулась, но смеялась она над собой, нежели над вопросом.
- Если я тебе скажу все, что я знаю – ты постепенно будешь сходить с ума. Услышав это, ты захочешь вонзить мне в горло свой нож, только, чтобы я заткнулась. Что и сделали… с Лениным…
- Ты думаешь, его уберут? – спросил Михаил. На лице у девушки появилась горькая противоречивая улыбка и, сделав вдох, она ответила:
- Могут, но не посмеют. Такие люди как он делали историю… Хоть и таким способом, но все же он гений – «Вождь мирового пролетариата», один из прародителей коммунизма. А хочешь, открою секрет: коммунизм, это и есть демократия, только название другое. Я не верю в демократию.
Орлов, жадно приступивший к трапезе, услыхав подобные слова, поперхнулся. Что он только слышал? Он явно ослышался – от голода начались глюки.
- Как это… не веришь?! Ты же…
- Да, не верю. Никогда на земле равенства не будет. То, что у нас в стране… Я не знаю, как это называется, но не демократия уж точно. Что такое коммунизм, демократия? Это равенство народа, когда государством управляют люди…
- Ты говоришь как монархист! А как же партия?
- Вздор. Это сказка, в которую верят только дураки. «Непросвещенный народ – гарантия демократии». Ты когда-нибудь видел стадо овец на лужайке, разгуливающих сами по себе без пастуха? При этом у них полное равенство: бредут куда хотят, и в итоге их сожрут волки. У стаи должен быть вожак, а у народа – лидер! А Ленин, как и Ельцин – много красивых слов про равенство, общее благо и прочее… Для того, чтобы склонить к себе большинство: у кого маленькая зарплата, кому не повезло по жизни и так далее. Рабочий класс… По сути, эти два человека пропагандировали одно, у них были общие цели, а сами собрали вокруг себя свиту и правили, пока «освобождённый» народ думал, что вот оно – равенство! Коммунизм, демократия... А наша партия работает и борется за социализм, ставит перед собой реальные цели! Монархисты-крестоносцы за геноцид, чего я не приемлю.
- И когда же ты?..
- Осознала, что равенство это ложь? Рано, для своего возраста, даже слишком рано, но чем раньше – тем лучше. Наивность постепенно уходит, взрослеешь в одну секунду. Иногда смотришь на других людей, на таких же, как ты…Как же я вам завидую. Ты ничего не знаешь, а от этого спокойнее спишь. Я не могу… сказать тебе всё, иначе обреку на подобную жизнь. Знаешь же, кто зачал всё это. С кого началось уничтожение России… С них. С коммунистов.
- Поэтому ты их ненавидишь?
- Нет, – с дрожью в голосе произнесла она. – Я их не ненавижу. Я их люблю. Очень сильно. Не всех, а лишь единиц. Зато безоглядно и безмерно. И оттого, что я не могу прикоснуться к ним, увидеть их глаза, во мне пробуждается злость и печаль. Сначала всё обращалось в смех и в чёрный юмор, но я вовремя взяла себя в руки – эта паранойя огненного фанатизма медленно сжигала мою душу. И в одно мгновение пришло осознание того… что все они мертвы. Для всех. Но никак не хотели умирать для меня. Для меня они живы, а для всех просто холодные фамилии с инициалами на страницах старых, потрёпанных книг. И грустно мне ещё от того, что мы тоже станем всего лишь фамилией, а многие, почти все, канут в небытие, не оставив после себя ни хорошего, ни плохого – ни-че-го!
Девушка тихо всхлипнула и тяжело вздохнула, закрывая глаза рукой.
- Хуже всего, если будут ненавидеть и издеваться над твоей памятью, прикрываясь некой псевдореальностью – при всех твоих заслугах. Они не заслуживают оскорблений, не все… Многие были трусами и подлецами. Перечислять не буду – это же только моё личное мнение, ты сам должен прийти к верному выводу. В своё время, конечно, мы все заблуждаемся в начале пути…
- Но если человек при жизни был плохим, то после смерти не стоит его превозносить, я так считаю.
- И ты, возможно, прав, хотя о мёртвых принято говорить либо хорошее, либо ничего. Забудь, нет понятий: хорошие и плохие. Есть умные и есть идиоты, есть эгоисты и альтруисты – люди разные и противоречивые. Поэтому о них всегда сложно говорить, а тем более – изучать… Как же плохо. Горько мне. Противно. И грустно.
Последние слова были словно выдавлены из неё. Она протяжно всхлипнула и попросила официанта налить ей 50 грамм коньяка. Судя по всему, девушка практически не пила алкоголь, когда, взяв в руку рюмку и понюхав жидкость, содержащуюся в нём, поморщилась. Однако это отвращение даже усилило её желание и Виктория залпом опустошила сосуд.
- Дело во мне?
- Нет, вовсе не в тебе, это просто… минутная слабость, такое со мной бывает, особенно, если что-то не получается: как нахлынет апатия, так и сдохнуть хочется. Всюду мусор – всё становится бессмысленным и ненужным. В такие минуты хочешь говорить-говорить-говорить или молчать. Мне сейчас кажется, что никогда в моей жизни не будет светлых пятен. Я, конечно, утрирую, но покуда я живу в той обстановке, в которой всем плохо, мне тоже будет плохо. Беспросветный круговорот, как кольцо метро. И кто-то зачем-то хочет всё поменять и изменить к лучшему. Ха-ха, – девушка неожиданно наклонилась к Мише и с унылой улыбкой прошептала. – Хочешь, открою ещё один секрет: революционеры просто хотят поскорее умереть, покинуть этот жалкий, злобный, предательский мир – им нечего терять, а смысл жизни находится в своей смерти. Только тем повезло. Они умерли гораздо позже революции и заслужили славу. А я, чувствую, что умру рано. И не пожалею: терять мне нечего, а если верить мифам, то в загробной жизни встречаешь тех, кого любил больше всего на свете…