Страница 24 из 32
Только с третьей попытки мне удалось буквально оторвать самолет от земли. Впереди медленно надвигалась темная стена леса… Как быть? Что делать? На эти вопросы я должен был ответить сам, на чью-то подсказку надеяться нечего.
С трудом к вышел из этого положения: с ничтожным креном сделал над землей что-то вроде круга возле самой кромки леса, набрал скорость, а потом высоту и полетел над деревьями…
Ну и взлет! Сушко тоже очень обрадовался, когда мы, наконец, взлетели.
Площадку штаба армии, я отыскал быстро, несмотря на темную ночь. Но как сесть, когда нет (да и не полагалось) ни крошки света?! Много бывает в жизни трудных вещей: не только акробатические взлеты, но и весьма замысловатые посадки. А такую посадку — в полной темноте, на узенькую и короткую полоску неровной земли, да еще зажатую с трех сторон высоким густым лесом, — такую посадку я производил впервые.
Планировал на моторе, прошел над деревьями и, задрав машину, стал на газу плавно проваливаться в какой-то бездонный черный колодец. Мне кажется теперь, что землю я почувствовал даже раньше, чем самолет коснулся ее колесами. Но, скорей всего, это произошло одновременно, и я тотчас же убрал газ…
Короче, сел нормально и испытал замечательное чувство удовлетворения. Честное слово, если бы задание было пустяковое, а сам полет легким, я бы и не запомнил всех приключений этого дня.
Сентябрь 1941 года. Ура «козлу»! Сегодня он меня выручил из очень большого затруднения… Честное слово, на войне иногда бывает все наоборот, если, конечно, вовремя сообразишь.
В общем, вчера выполнял я одно задание: вылетел в расположение Н-ской части с целью доставить (лично!) важные документы. Приказано: сесть во что бы то ни стало, даже если придется поломать машину. А такой приказ последовал потому, что указанный штаб расположился в месте, на редкость неудобном для посадки. Сразу видно, что в этом штабе нет ни одного авиатора.
Прилетаю… Глянул сверху и ужаснулся: кругом лес да овраги, и только в километре от штаба виднеется прогалина. Стал кружить над ней. С севера и запада — густой лес. С востока — кустарник на буграх. С юга — тоже лес. Скучно!
Продолжаю изучать площадку. Она прямоугольная, примерно 100 на 200 метров. Ветер с запада, значит, подходы открыты: над кустарником я могу спланировать на малой высоте и сесть против ветра. Но вся беда в том, что примерно первую треть площадки пересекают с юга на север дорога и канава, у которой один берег возвышенный, вроде бруствера. Нельзя сесть — это ясно. Ломать машину?
И тут меня осенило! Вспомнил я, как перед самостоятельным вылетом летал с инструктором Веселовым на исправление ошибок при посадке. Он устраивал мне высокие выравнивания, взмывания и «козлы», а я исправлял их. И вот в одном заходе Веселов перестарался и дал мне такого «козла», что самолет, ударившись о землю, отскочил от нее метра на полтора, быстро потерял скорость, и я едва успел посадить машину. Потом разобрался сам в механике происшедшего и получил абсолютно ясное понимание природы «козлов».
Итак, решено выполнено! Зашел я на посадку пониже, на самой малой скорости, рассчитываю поточнее, чтобы над канавой у меня было всего 20–30 сантиметров высоты. Планирую. Моторчик чуть шелестит на малых оборотах, и вот уже совсем подо мной земля. Вот и канава. Осторожно отдаю ручку от себя (чтобы не перестараться) и прикладываю свой У-2 колесами к насыпи, что вдоль канавы.
Что же произошло? А вот что: часть кинетической энергии самолета при ударе земля мгновенно вернула и как бы оттолкнула от себя машину вверх и даже чуть назад, сильно замедлив скорость полета. Мой умный У-2 сердито отскочил от земли метра на два, плавно, кренясь с крыла на крыло, перелетел через канаву и дорогу, почти без скорости плюхнулся на траву, прокатился немного и стал. Как тут не воздать должное «козлу»!
Однако взлетать с этого чертова места еще мудренее. Хорошо, что сегодня задул подходящий ветрило, да еще с востока: сама природа помогает мне. Через часок ко мне пришлют бойцов, и я с их помощью взлечу. Поскорее бы! На базе наверняка меня ожидает еще какое-нибудь задание. А пока еще раз вымеряю площадку и проверю свои расчеты для взлета…
НА БОЕВОМ ЗАДАНИИ
За окном разгулялась непогода: темный песчаный смерч, изгибаясь, мчался меж двух рядов домов и всасывал в себя с мостовой, как гигантский пылесос, обрывки бумаги, папиросные коробки, всякий мусор и даже крутил над землей газеты и журналы, видимо, только что похищенные из киоска «Союзпечати». Со свистом и воем, от которого вздрагивали стекла окон, мчался он вперед, загоняя прохожих под случайные навесы и во дворы. Позади оставались пыльные спиральные следы.
Несколько восхищенных мальчишек радостно приветствовали его и, размахивая руками, бежали вдогонку. Солнечные лучи мгновенно поблекли и как бы растворились в пылевом вихре, вершины деревьев гибко и покорно клонились к земле под напором ветра. Улицы пустели.
— Свежий ветерок! — произнес Пашков и улыбнулся: в этом «ветерке» заключалась огромная энергия.
Позади неслышно открылась обитая дерматином дверь, и чей-то голос вежливо произнес:
— Товарищ Пашков, можете пройти к командующему.
Иван Федорович с трудом оторвался от окна, беглым взглядом проверил в зеркале, в порядке ли форма, и вошел в кабинет.
…Суть нового, на этот раз правительственного, задания сводилась к следующему: надо пролететь несколько сотен километров в северной части Европы и затем… вернуться. Это — с точки зрения летной…
За окном все еще буйствовала непогода. Иван Федорович взглянул на часы: уже поздно. Но над Ленинградом призрачно сияла белая ночь. Пашков вздохнул. «Свежий ветерок» — это хорошо для полученного им задания, а вот белая летняя ночь — плохо…
Взлетев на своем двухмоторном самолете, Пашков взял заданный курс и набрал 3000 метров. Полчаса спустя Ленинград остался далеко позади. Внизу к рощам и перелескам, к берегам бесчисленных озер кое-где липли белые пушистые клочья тумана, точно здесь недавно проходил сказочный великан с мешком хлопка на спине, а мешок был открыт и ветром выдувало из него белые комки.
В зеленых садах прятались небольшие селения. Дважды прошли под крылом серебристо-голубоватые струны осушительных каналов, показался какой-то населенный пункт, походивший сверху на белую квадратную решетку с зелеными сотами.
Впереди вставали из-за горизонта крутые склоны приземистых гор, а правее темнела громада грозового фронта. У подножий высоких холмов, прямо под самолетом, в желтых песках, разбежались тонкие жилки речушки.
Пролетев речку, Пашков свернул влево. Все отчетливее вырисовывались впереди темные тучи, которые, клубясь, низко висели над лесами и озерами. Нижние края туч разлохматились и косыми дымчатыми полосами тянулись к земле… Яркой огромной искрой вспыхнула первая молния.
— Подоспели вовремя! — сказал бортмеханик. — Начинается…
Он повернулся к бортрадисту и спросил:
— Выключил рацию?
— Пришлось, — сердито ответил бортрадист.
— Ничего, пока обойдемся, — сказал Пашков.
Чем ближе подлетал самолет к облакам, тем неприветливее и суровее становился их вид. Резкие порывы ветра с протяжным гулом ударяли в самолет, то накреняя его на крыло, то подбрасывая вверх. От грозового фронта отделилась рваная туча, коричневато-серая, бесформенная, и полезла куда-то ввысь, закрывая голубой клочок неба.
На окнах кабины заскользили первые крупные капли…
Резкая болтанка стала усиливаться. Самолет вошел в грозовой фронт и приближался к его центру. Обойти грозу стороной нечего было и думать: боевая обстановка не позволяла сворачивать с заданной линии пути. Оставалось одно: пробивать грозу напрямик. Это всегда считалось недопустимым, но если есть боевой приказ, экипаж должен пробиться сквозь грозы и бури!
Пашкову казалось, что они летят в этих черных облаках целый час, но, взглянув на часы, не удержался от возгласа удивления: они летели в грозе меньше десяти минут!