Страница 32 из 100
Тут явился рыжий подмастерье, и художник при одном взгляде на него сразу понял: у Романа дурные вести.
И тем более что подросток шёл с пустыми руками. Быстро заговорил:
— Ой, беда, беда! Ваша дочка Гликерья прыгала в саду и сломала ногу. Лекарь был, осмотрел её и сказал, будто положение непростое. Госпожа Анфиса просит вас явиться немедленно.
У него больно сжалось сердце, а в висках застучала мысль: не судьба, не судьба! Тут же ухватился за спасительную соломинку: надо передать записку Летиции — объяснить, утешить и сказать, что, возможно, завтра он придёт на свидание, как и было условлено. Но потом подумал: не поверит, обидится, больше не захочет общаться. Или нынче вечером, или всё пропало. Нет, а как забыть о несчастье дочери? Разве можно наслаждаться объятиями возлюбленной, если знаешь, как страдает в эту минуту дорогое для тебя существо? Софиан, конечно же, далеко не праведник, но и не такой грешник. И выходит, надо идти домой. Получается, он солгал, говоря Летиции, что она для него — свет в окошке? Долг превыше любви? Почему? Кто это сказал? Как несправедливо! Ведь нога у Гликерьи рано или поздно срастётся, а его любовь, счастье их с Летицией — больше никогда. Как же поступить? Господи Иисусе, вразуми и наставь!
Феофан, сидевший низко наклонив голову, уперев лоб в скрещённые пальцы, повернул шею и взглянул на Романа:
— Хорошо, идём. Первым делом я отец, и уже остальное не имеет никакого значения.
Подмастерье посмотрел на него с восхищением:
— Вы святой человек, учитель.
Дорифор, криво усмехнувшись, потрепал парня по затылку:
— Просто — человек. Я стараюсь быть человеком, а не свиньёй. — И закончил, горестно вздохнув: — Это тяжело. Потому что быть свиньёй много, много легче.
А ещё подумал: «Впрочем, а не поступаю ли я с Летицией именно по-свински? Вероятно, да. Но решение уже принято. Отступать поздно. Бог меня и её рассудит».
Дома Феофана ждал трёхдневный кошмар: кость сломалась крайне неудачно, доставляя девочке невообразимую боль; бедная кричала и периодически теряла сознание; лекарь давал ей снадобье на опии и молил Всевышнего, чтобы не возникло воспаление окружающих мягких тканей — если будет гангрена, голень придётся отсечь. Вместе с доктором молились родители.
Обошлось: на четвёртый день кризис миновал, у Гликерьи кончился жар, и она стала успокаиваться. А неделю спустя Феофан возвратился в Галату, чтобы продолжать роспись храма. Вскоре он узнал, что, проездом из Генуи в Каффу, дона Франческо посетил ди Варацце, и его помолвка с дочерью Гаттилузи состоялась.
4.
Церковь Входа в Иерусалим было решено открыть в православное Рождество 1364 года. Праздник получился заметный, даже Патриарх Филофей удостоил его своим присутствием и весьма высоко оценил фрески Дорифора. Попросил Киприана подвести к нему этого искусника. Тот незамедлительно вытащил из толпы даровитого богомаза. Высший иерарх — человек приземистый и сутулый, с редкой проседью в чёрной бороде, — оглядел внимательно стройную и крепкую фигуру Софиана, цокнул языком:
— Ты, сын мой, не только талантлив, но и внешне красив. Бог тебя ничем не обидел. За твоё верное служение Церкви нашей Святой и Родине мы желаем, чтобы ты получил в награду то, что сам пожелаешь. Говори.
Сын Николы покраснел от неловкости, а потом сказал:
— Ваше Высокопреосвященство, я ни в чём не нуждаюсь. Но одна просьба у меня есть. Слышал, будто консул Галаты пригласил вас к себе на приём. Не могли бы вы взять меня с собой, со своею свитой? Мы давно в раздоре с господином Франческо, и хотел бы восстановить прежние хорошие отношения с ним. Если он пожелает, положу деньги в его банк.
Филофей кивнул:
— Я вас примирю. Ведь твоя дружба с Гаттилузи может нам потом пригодиться, принесёт пользу Вере и Отечеству.
Поклонившись, живописец выразил признательность. И спустя несколько часов шествовал уже по мраморным полам во дворце полномочного представителя генуэзского дожа. Здесь он не был по крайней мере десять лет. Всё напоминало о тех радостных минутах — бал, знакомство с Летицией, их .размолвки и поцелуи, танцы в хороводе... Вроде бы вчера. А уже за спиной — чуть ли не половина жизни. И надежды на счастье не оправдались.
Дон Франческо за эти годы сильно постарел и пожух, но по-прежнему держал спину прямо, говорил с достоинством и с обычной итальянской велеречивостью. Потчевал гостей что есть силы, угощал вином и провозглашал здравицы в честь Его Величества и Его Высокопреосвященства. С Феофаном же раскланялся, глазом не моргнув, словно они и не ссорились вовсе. А когда Филофей принялся ходатайствовать за племянника гробовщика — дескать, надо бы забыть старые обиды и прочее, — выразил лицом удивление: «Полно, полно, святой отец, о каких обидах вы ведёте речь? Я давно ничего не помню». И в один из моментов подошёл к художнику, изучавшему висящую на стене новую картину — мастерски написанную жанровую сценку из домашней жизни итальянских крестьян. Обратился же без всякого предисловия:
— Что, забавно? Не апостолы, не святые, не сиятельные особы, простые люди. В Генуе теперь это модно. Подарил мой будущий зять — Монтенегро.
Софиан ответил:
— Да, премило сделано. Как зовут её автора?
— Кажется, Аньоло, сын Тадео Гадди. Он как будто бы тоже, как и вы, занимается росписями соборов, а в свободное время, для души, развлекается этим. Но не менее интересно.
— Краски яркие. Хорошо выписаны руки...
Помолчали. Грек спросил:
— Что, Летиция на меня по-прежнему сильно дуется?
Итальянец демонстративно поднял брови:
— Да с чего вы взяли? Я не знаю. Мы не говорили об этом.
Феофан, помедлив, спросил:
— Скоро она отбывает в Тавриду?
— Видимо, в конце февраля.
— Дочка вместе с нею?
— Ну, само собой. Я надеюсь, дон Лукиано сделается порядочным отчимом. У него от первого брака дети взрослые, все достойные люди. А у вас, мессир, вроде бы в семье тоже девочка?
— Милостью Предвечного. Месяца три назад поломала ногу, кость срослась неровно, и Гликерья прихрамывает слегка.
— О, три месяца для подобной травмы — слишком небольшой срок. Всё ещё наладится. Не печальтесь!
— Я молюсь о её здоровье.
Весь остаток вечера Дорифор провёл за кувшином вина и к моменту расставания консула с Патриархом был уже в достаточном опьянении. Оказавшись за воротами замка, не последовал за свитой владыки, а, воспользовавшись моментом, улизнул в боковую улочку, сразу затерявшись в гуще праздношатающихся (итальянцы-католики отмечали Рождество раньше православных, и теперь дома не сидели, предпочитая развлекаться на свежем воздухе). Песни, пляски, карнавальная музыка закружили художника. Несмотря на зиму, было очень жарко, и галатцы ходили почти раздетыми. Да и Феофан в достаточно лёгкой одежде — в шерстяной куртке и плаще. Двигался в толпе, иногда работал локтями, чуть пошатываясь от выпитого вина, и бубнил в усы:
— Ну и наплевать... Кто она такая вообще, чтобы мне не верить?.. Дочка у меня ногу поломала... Да, такое случается в жизни. Я не виноват... Пусть попробует меня не простить!
На Торговой площади в свете факелов развлекали публику уличные жонглёры. Посмотрев, как они работают, вспомнив собственное детство, Софиан отправился дальше, к улице Кавалерия, начинавшейся сразу за собором Святого Петра. Продолжал рассуждать сам с собой:
— Ишь, чего надумала — замуж выходить! В Каффу уезжать! Запрещаю. Мы друг друга любим. И никто не имеет права нас разъединять. Я сейчас скажу ей об этом. И посмотрим, что она ответит.
Хоть и пьяный, Феофан не направился в главные или боковые ворота, а нашёл тёмное местечко и, цепляясь яростно за холодные скользкие камни, чертыхаясь и съезжая вниз, с горем пополам перелез через стену. Шлёпнулся на влажную землю сада, встал, почистил ладони. В результате падения он слегка протрезвел, впрочем, не настолько, чтобы испугаться и решить возвратиться. Завернулся в плащ и пошёл в сторону горящих факелов на стене дворца, то и дело увёртываясь от стволов груш и яблонь. Подойдя поближе к дому Барди, осмотрелся — нет ли поблизости охраны? — и полез на дерево, крона которого доставала до крыши. Чуть не грохнулся вниз, наступив на сухой сучок, но каким-то чудом удержался на ветке, перебрался на кровлю, обогнул печную трубу и, уже со стороны внутреннего дворика, стал спускаться по колонне на галерею. Тихо спрыгнул на шлифованный мраморный пол и, пригнувшись, засеменил вдоль окон. На втором этаже находились только жилые комнаты (залы для пиров располагались на первом); он увидел вначале спальню дочери (там служанки укладывали девочку в постель), спальню взрослых — совершенно пустую, туалетную комнату с каменной лоханью посередине — тоже пустую, и библиотеку с камином, где при свете свечей кто-то сидел в кресле и читал небольшую книжицу. Явно женщина, но понять, Летиция ли это, Дорифор не мог. Всё-таки решился и негромко постучал по стеклу. Никакой реакции. Снова постучал, чуть сильней. Женщина привстала и взглянула в окно. Протянула руку и взяла свечу. Подошла поближе. Да, она. Он её узнал. Сделал знак ладонью. Пламя осветило оба лица.