Страница 11 из 14
Брэнди снова вцепилась в его локоть.
– А я что могу сделать, милый?
Вик стряхнул ее руку, точно мокрый пиджак.
– Ты, милая, можешь убрать блевотину.
С таким боссом нечего рассчитывать, что он защитит тебя от уродов, которые обожают лизаться.
И тут до меня дошел смысл слов Вика.
Когда приедут копы.
Интересно, зачем они сюда приедут?
Конни обычно ставила свой потрепанный «Сатурн» у заднего входа в заведение и входила через дверь, около которой выгружали продукты. Она не стеснялась старенькой машины, просто стыдилась своей работы и не хотела, чтобы кто-нибудь из тех, кто торчал около нашего заведения, остановил ее около двери на тротуаре. Уже после полиция оцепила десятиметровый периметр вокруг ее машины желтой лентой для ограждения мест преступления. Но до этого я, наплевав на все распоряжения Виктора, выскочил на улицу.
Мертвая Конни лежала около своей машины. На лбу между выгнутыми бровями зияла рана от выстрела. По-видимому, она сопротивлялась, потому что блузка ее была порвана, а правая туфля валялась в стороне.
Я окаменел; это было уже слишком. Произошла эмоциональная перегрузка. Мой мозг окутали клубы пара, как будто его обложили кусками льда.
«Боль придет потом», – подумал я.
И был прав.
Я не особый любитель красот природы, а потому не замедляю шага, чтобы посмотреть на звезды, и не встаю чуть свет полюбоваться восходом солнца. Но иногда какая-то картина отпечатывается в памяти, и ты понимаешь, что она останется там навсегда. Это всегда связано с насилием, дерьмом и несчастьем. Я почти не помню детского лица своего младшего брата, зато мой дорогой папаша то и дело заявляется в мои сны. Он стоит, повернувшись ко мне лицом в три четверти, глаза полуприкрыты веками, на лице клочья седой щетины, а я падаю от удара его кулака и чувствую, как мой левый глаз наполняется кровью.
Тот вечер я тоже никогда не забуду. Конни лежала рядом со своим «Сатурном» слегка на боку, будто собиралась повернуться во сне. Одна щека ободрана, как ботинок сорванца, смуглые руки и ноги, торчащие локти. Дверь машины, желтый отсвет которой падал на ее лицо, открыта. На фоне старого асфальта, изрытого трещинами, в которые забились сигаретные окурки, мне запомнились ее платье из какого-то голубого блестящего материала – то ли с блестками, то ли с металлической нитью, округлые бедра и вьющиеся волосы на мокрой дороге.
И дыра в голове.
Задыхаясь, я вернулся в клуб.
Виноват ли я в том, что с ней случилось? Есть ли связь между мной и ее смертью?
Копы собрали нас в баре и сообщили, что мы останемся здесь на неопределенный срок. Вик тут же принялся выступать.
– Какого хрена! – взвыл он, практически уткнувшись носом в нос детектива, в глазах которой появилось выражение, говорящее о том, что все имеет предел, а Вик явно переходит границу дозволенного. – Ее застрелили даже не на нашей территории. Это полицейский произвол и надругательство над правами граждан. Понятно? – Вик никогда не замечал разницы между сохранением лица и тем, чтобы болтать глупости. – На другой стороне улицы булочная; советую вам и ее закрыть, иначе я подам на вас в суд.
– Я коп, сэр, – ответила детектив, чернокожая женщина лет тридцати с жесткими чертами лица, словно вырезанными из дерева. – Мы не закрываем булочные.
У Вика чуть не случился удар.
– Очень смешно, дамочка. Если б я хотел выслушивать всякое дерьмо от сучки, то остался бы дома.
Впрочем, у детектива имелся ответ и на это.
– Правда? Может, если б вы щелкнули каблуками своих рубиновых туфель, вы сумели бы оказать нам всем услугу и перенестись в волшебный мир, который производит плохо воспитанных задниц, вроде вас… сэр.
Это было сильно сказано, но Вик обозвал детектива сучкой, так что, похоже, она не опасалась жалобы с его стороны. Я решил, что с ней лучше не связываться.
Детектив потерпела выступления Вика еще пять минут, а затем приказала отправить его в участок и оставить там в камере на ночь.
Брэнди громко возмущалась до тех пор, пока за ее боссом не закрылась дверь, потом закурила и сказала:
– Слава богу. Еще немного, и я бы врезала ему каблуком по заднице.
Я удивился, потому что Брэнди могла использовать словечко и покрепче.
Мы просидели два часа в баре, дожидаясь экспертов, которые приехали в своих бумажных халатах из самого Гамильтона. Потом еще полтора часа, пока они исследовали место преступления в поисках улик. Я пожелал им удачи. Площадка у задней двери видела больше сделок с марихуаной и орального секса, чем район красных фонарей в Амстердаме. Могу побиться об заклад, что они насобирали образцов спермы, которая осталась там аж с пятидесятых годов.
Я наблюдал за происходящим в высокое окно, но видел только ногу Конни, и этого мне хватило, чтобы испытать жгучее желание оплакать все печали, выпавшие на мою долю в жизни. Однако я сдержался. Для усердных копов плачущий громадный мужик означает добровольное признание вины.
Два парня из команды криминалистов не слишком придерживались своих должностных инструкций. Они сняли маски и закурили, увлеченно слушая то, что доносилось из их наушников. Может, они так работали или им было искренне на все наплевать.
И все это время, пока остывал след преступника, мы сидели вокруг покерного стола; точнее, до тех пор, пока Брэнди не пришло в голову, что было бы неплохо выпить за счет нашего босса. Вик сидел в камере, Конни застрелили, и нам всем требовалось пропустить стаканчик-другой.
Довольно скоро трезвыми остались только мы с Джейсоном, который жевал стероиды, как конфеты.
– Гнусное дело, приятель, – повторил он в сотый раз.
Девушки его поддерживали, но с каждым разом солидарных с ним становилось все меньше.
Я знаю, что чувствовал Джейсон, потому что описать случившееся невозможно никакими словами. Ничто не могло заглушить это состояние. Постепенно оцепенение стало проходить, уступив место подкатывающей тошноте, и я, затосковав, подумал: «Маленьким Альфредо и Еве уже рассказали о том, что произошло? И кто теперь будет о них заботиться?»
Я снова почувствовал себя ирландским слезливым идиотом, задающим серьезные вопросы. Куда пришла моя жизнь? Что у меня есть? Я вспомнил брата Коннора и выражение его лица. Такое бывает у собак, которых находят в холщовом мешке, нагруженном цепями.
Свежие раны похожи на двери в прошлое. Кто это сказал? Очень надеюсь, что не Зеб. Мне совсем не хочется успокаивать себя его извращенной мудростью.
Большое спасибо. Я произносил множество дерьмовых премудростей. Кто сказал тебе, что не следует портить отношения с евреями? Кто тебе это сказал?
К тому моменту, когда у нас закончилась текила, копы уже были готовы нас допрашивать. Они устроились в кабинете Вика и стали вызывать нас по одному. Я оказался вторым, после Брэнди, которая вышла с таким видом, будто одержала победу.
В кабинете сидели два местных детектива, обе афроамериканки, что не выглядело таким уж необычным. Они втиснулись за стол Вика и сбросили в ящик часть его порнографических сувениров. Младшей из двоих оказалась та, что подколола Вика по поводу его чудесных тапочек. Мне очень хотелось почувствовать к ней расположение, но она сидела, сложив на груди руки, с застывшим на лице выражением, которое означало: я не собираюсь ни с кем заводить дружбу. Я по привычке наклонил голову, чтобы не удариться о стальную балку на потолке, хотя она на несколько дюймов выше, сел напротив детективов и показал на календарь «Пирелли».[23]
– Вы, наверное, захотите и его снять?
Я вовсе не пытался умничать; для меня было очень важно, чтобы это расследование прошло как следует. «Первые сорок восемь часов», – так они говорят.
Более молодой детектив сорвала со стены календарь вместе с куском гипсокартона.
23
Ежегодный эротический фотокалендарь итальянской компании «Пирелли», производящей автомобильные шины.