Страница 13 из 79
Мимо меня, по правому скосу пропрыгал с противным звяком медяк, за ним второй… Нет, меня-то не надуешь: звук у них не совсем тот, у «медяков» у этих, но неискушенных людей обманет, конечно… Я нехотя расправил «глубинное» зрение, ткнул им вслед – так и есть: эти дурацкие карлики, числом… ого, уже трое, четверо, с полдюжины, грязным цугом катятся мимо… похожие на бесенят из дурацких мультфильмов, кувыркаются и регочут, нечисть, придурки, шпанята… Вот кто настоящие хулиганы, не я.
Думаю, каждому из них лет по сто-двести и больше, но по-настоящему взрослыми они так и не становятся. Тем более – эти, отбросы даже среди низкосортной нечисти. «Домжевые», «домжи» – так я их про себя называю, потому что были они когда-то домовыми, да лишились дома и хозяев, а новых – по лености ли, по глупости – так и не приобрели. Одеты соответственно: ярко-грязные, неряшливые, нечесаные… Обычные, оседлые домовые и кикиморы по метро да коллекторам никогда не шастают, крысам не уподобляются… в прямом и переносном смысле… Впрочем, я и благополучных домовых не люблю. Никаких не люблю.
Вот, какой-то мужчина решил, от эскалаторной скуки, «приподняться на бабки»: цапнул горстью воздух – монетку не поймал, а нечаянного тумака одному из «домжевых» отвесил! И так удачно врезал: со всего маху! Тот заверещал, закувыркался вниз с удвоенной скоростью – ох и писк противный у него, да пронзительный какой! – прорвался даже в людскую реальность: брюнеточка, что рядом стояла, аж прической затрясла, уши у нее заложило. Женщины, кстати говоря, особенно в возрасте от двадцати до пятидесяти, гораздо более чуткие создания, нежели мужчины любого возраста, куда более впечатлительны и часто ощущают то, что обычные человеки и не должны бы воспринимать. Проблемы полового диморфизма универсальны, а стало быть и в магической плоскости предъявляют свои права: колдовские задатки более часты у женщин, но мужчины гораздо резче и «выше» их проявляют, если уж они обнаружились. Но зато ко всяким мелким знакам, знамениям и дуновениям – мужчины как правило тугоухи, а женщины внимательны.
Домж угрохотал куда-то вниз с пустопорожними проклятиями, которые никто не услышал, кроме меня и этой его шайки-лейки; теперь он наверняка внизу колбасится, ждет, пока «обидчик» спустится. Я из любопытства на своих двоих, по ступенечкам, потихонечку подобрался поближе: брюнетка очень даже вполне, парень – явно тупорылый и отдельно от брюнетки существует, не знаком с нею. Нет, тут никаким умыслом и не пахнет, случайная оплеуха получилась. Хорошо… Ладно, брюнетка подождет другого случая подцепить на вечер такого невероятно хорошего парня как я; жалко ее, конечно, да у меня времени в самый обрез, чтобы ехать и за нею ухаживать, забыв про дела и обязанности. А ведь утро мне совсем иные планы готовило: поехать в контору, отметиться, отмазаться и свалить куда глаза глядят, то есть на природу, по направлению к Выборгу, в леса. Там, в глубине одной болотистой по краям чащобки, у меня плантация хризантем, которые умеют видеть и пускать корни в нужном направлении, передвигаться, типа. Именно их я пожадничал бросать, дрогнул и вывез из другого мира, где многие годы жил садовником. И теперь с двадцать третьего мая сего года наблюдаю, как они бьются за жизнь посреди химически родственной, однако, все-таки, чужой флоры и фауны. Они как бы умнее окружающих берез и тимофеевок, но их меньше. А время-то их ограничено, а питерское лето ведь коротенькое… Успеют они отвоевать себе кусок пространства, сумеют ли приворожить местных опылянтов?… И на тебе! Документы ищи! И поищу, тоже дело полезное и занимательное, я не против.
Ну, жди, парень, мелкой пакости… да и ждать-то не придется: еще на платформе у тебя – либо неоттираемая грязь на брюках окажется невесть откуда, либо «трубка» сама собой выскочит из футляра и чокнется об каменный пол, чтобы не звонить более никогда. Довелось мне однажды видеть, как такие же вот уродцы развлекались: целым гамузом пыхтели, старались пьяного прапорщика на рельсы подпихнуть – силенок не хватило им тогда, прапорщик хоть и в стельку был, а на рельсы не пожелал, уперся руками об воздух, подогнул неверные ноги, да и спать. Думаю, он и ментам не обрадовался, когда очнулся в обезьяннике (я успел увидеть, как его подбирают), а все лучше, чем напополам и нигде.
И нет мне, казалось бы, никакого дела до всего этого: по большому счету и людской род, и эти домжи да оседлые одинаково далеки от меня и близки друг к другу, но… Точно: окружили они того парня, за шнурки дергают, и вот уже пиво из открытой бутылки – у него на белой рубашке и штанах, тоже светлых, к мокрым пивным разводам явно восприимчивых. А они-то довольны, а они-то ликуют, распищались. И, главное, мало им, еще хотят пакостей добавить, благо парень для них все равно что слепой. Мне его не жалко, естественно, дебил как дебил, хоть аппендикс ему вырвите заживо, но как вы меня своим гнусевыми голосятами достали! И запах… Нет, для обычного мира ничем они не пахнут – ни серой, ни тиной, ни подобными глупостями, а вот магический «аромат» от них премерзкий. Это когда естество у них скособочивается, слабеет, теряет способность владеть самим собой, то как бы гнильца в них прорастает, душочек дает и понимающие его чуют.
И вот эти «неуловимые мстители» прыгают-галдят, а я подобрался поближе, стою, такой, будто бы из простых, – и на всех скоростях хвать одного за ухо, да приподнял повыше, да как налажу об пол со всей силы! Горжусь собой: все вышло мгновенно, единым «росчерком пера»!
Они, по-моему, даже и не поняли что к чему: только что прыгал выродец и верещал вместе со всеми, а теперь лежит кучка тряпья на полу и не шевелится. Как раз и поезд подошел, и я в него, ту-ту, граждане домжи, счастливо оставаться. Я бы мог одним заклинанием или вовсе без него навсегда вышибить дух из всей компании, комплексно… Однако, зачем? – Пусть себе воздух коптят, не санитар я дому сему, так, развлекся мимоходом. Приложил я того мерзавчика от души, но нечисть живуча – авось, через годик-другой-третий – оклемается. Если же нет – что мне с того? Не жалко. Зато представляю – сколько у них домыслов будет и разговоров: «как, что, откуда»? Но всего вернее – ничего сверхъестественного не произойдет: друг на друга будут коситься и подозревать, мелкопомойные интриги выстраивать для объяснения случившегося. Умишко у них ветреный, одноходовой: увидел – хвать! Поймал – грызи, бьют – беги! Они бы ведь и обобрали своего беспомощного «коллегу», да брать с него нечего, даже грязные тряпки-одежды – всего лишь фантом, в подражание людским обычаям.
А я тоже умница! Еще на эскалаторе точно знал, что поеду через «Сенную», но отвлекся на чепуху и сел совсем на другую ветку…
Так вот насчет домжей: мне их легче уничтожить, нежели подчинить, в этом их удивительное сходство с человеками. Любого из них заставлю пресмыкаться предо мною и служить мне, а всех в целом – все равно что вороньим граем подпоясываться. Нет с них толку ни малейшего, только докука, всегда в досаду – плюются ли они на тебя, или ботинки тебе лижут. Как люди, честное слово! В свое время я уже упоминал, как жрецы создавали в мою честь тотемы, культы… А потом меня же и пытались выпихнуть с постамента. И никакой лютостью подобные революционные позывы было не искоренить: проходит поколение, второе, третье – и опять подкоп снизу со стороны завистников и ниспровергателей… Где ваша память, спрашивается? Где ваш коллективный разум, который учится на роковых ошибках предшественников? Получается, что и нигде – отсутствует, типа. Не учатся, не помнят, не думают… Кто они и кто Я??? Не понимают, не хотят и не могут, прямо как те пчелы, которые воюют до последнего жала в последней пчелиной заднице. Конечно, человечеству никогда не стать Пятой стихией, но какова наглость! Опыт подобного рода не то чтобы настраивает на философские размышления, но реально позволяет делать открытия в области бессмертного бытия и околовсемогущества. Взять хотя бы меня и реальность. В животном мире, в естественной среде обитания, любая особь имеет некий «противовес», ограничитель, который не позволяет ей заполнить все пространство. Примером этому служат и волки-олени, и птицы-насекомые, и щуки-караси, и… так далее. А у меня этого ограничителя вроде бы и нет, но он есть. Во-первых – я сам, который, сознательно ограничивая собственные потребности и оперативные возможности, не желает уподобляться Гималаям и Атлантическому океану, с их неповоротливым масштабом и всеохватным равнодушием. Мне счастливее почувствовать себя чайкой, клюющей бутылку из-под кока-колы, нежели мировым океаном, едва ощущающим и туго осмысливающим, как в тебе и на тебе копошатся миллиарды биологических единичек. «Не хочу быть материком» – раз за разом говорю я сам себе и сам себя же ограничиваю «в размерах».