Страница 5 из 10
Но мечта о Москве не забыта. В 1924 году Фаина Раневская даже ненадолго возвращается в объятья столичной богемы, некоторое время пытается играть в труппе Театра Московского отдела народного образования. Но… тогда что-то «не срослось»! Пришлось снова на время «отступить» в привычную провинцию. Чтобы уже через несколько лет, в 1931-м, прочно обосноваться на столичном театральном Олимпе. Впереди будут престижные сценические площадки: Камерный театр, Центральный театр Красной Армии, Театр драмы (ныне им. Маяковского), Театр им. А. С. Пушкина… и Театр им. Моссовета, в котором она проработала в общей сложности свыше четверти века.
То, что в жизни Раневской большое место занимали музыка и литература, – можно даже особо не подчёркивать. Во-первых, в детстве, при домашнем-то воспитании, она серьёзно обучалась музыке, пению, литературе. Во-вторых, профессия актрисы – вроде сама собой обязывает (точнее – раньше, в недалёком совсем прошлом – точно обязывала!) быть искушённой в этих вопросах. Ну, и в-третьих, Раневская считала музыку и литературу «светлыми лучиками» в тёмном царстве «сознательных строителей коммунизма».
Интересны ранние воспоминания Раневской о встречах со Скрябиным: «Лицо его было обычным, заурядным, пока он не стал играть. И тогда я услыхала и увидела перед собой гения. Наверное, его концерт втянул, втолкнул мою душу в музыку. И стала она страстью моей долгой жизни».
Ещё одна «страсть долгой жизни» – Высокая Литература: Лев Толстой, Анна Ахматова… Пушкин, Чехов (именно о них она будет «с придыханием» писать в своих дневниках).
Особая связь – с Чеховым. Не только сам звучный псевдоним «Раневская» взят по фамилии одной из чеховских героинь. С Антоном Павловичем связаны и яркие детские воспоминания: «Говорят, любовь приходит с молоком матери. У меня пришла со «слезами матери». Мне чётко видится мать, обычно тихая, сдержанная, – она громко плачет. Бегу к ней в комнату, она уронила голову на подушку: плачет в страшном горе. Я пугаюсь и тоже плачу. На коленях матери – газета: «…вчера скончался А. П. Чехов». Подобное «явление любви» – через слёзы, – возможно, многое объясняет в мироощущении Великой Актрисы. Ведь Чехова можно воспринимать не просто как «признанного мастера прозы», но и как создателя особого «паттерна» человеческого существования.
То ли подсознательно, то ли вполне осознанно – Раневская «примеряла на себя» судьбинушки чеховских персонажей. И тут так и хочется привести детские воспоминания Раневской о смерти Чехова полностью, не делая купюр. Ведь со своим будущим одиночеством Раневская также познакомилась через него: «Бегу искать книгу Чехова, мне попалась «Скучная история». Прочитала, на этом закончилось моё детство. Я поняла всё об одиночестве человека. Это отравило моё детство».
По сути, «Скучная история» – это не только история главного героя, коего так старательно выписывает от первого лица Антон Павлович, но… и жизненная драма самой Фаины Раневской. Горестное признание чеховского лирического героя: «Это моё имя популярно. В России оно известно каждому грамотному человеку. Насколько блестяще и красиво моё имя, настолько тускл и безобразен я сам!» – не раз пыталась перефразировать о себе и Раневская. Видимо, ей трудно было избавиться от навязчивых параллелей. Главный герой (профессор Николай Степанович) в этой повести Чехова – человек уважаемый, знаменитый, но… каждый его прожитый день безлик, бесцельно повторяет предыдущие. Близких (не формально, а действительно – по духу) у него нет, смысл жизни потерян… и «доживает» он её по инерции. У читателя складывается ощущение, что несмотря на свою «именитость» и заслуги – чеховский персонаж являет собой бесполезного, скучного даже самому себе человека. Возможно, «призрак Николая Степановича» терзал Раневскую до конца дней. Потому как она частенько выдаёт о себе фразы, которыми, при желании, можно резюмировать чеховскую повесть: «Я как старая пальма на вокзале – никому не нужна, а выбросить жалко».
А вот ещё: «День кончился. Еще один напрасно прожитый день никому не нужной моей жизни» – чем не наглядная иллюстрация к «Скучной истории»?
Трагизм существования «маленького» человека – иногда называют одной из центральных тем в творчестве Антона Павловича Чехова. Мол, не может человек «прыгнуть выше головы», и потому его удел – смириться с унылой долей. В дневниках Раневской часто встречаем отголоски чеховских драм: «Ничего, кроме отчаянья от невозможности что-либо изменить в моей судьбе».
Нисколько не сомневаюсь, что молодая Раневская очень органично смотрелась в чеховских постановках. Именно тогда, в 20-е годы, она играла во многих его пьесах («Вишнёвый сад», «Три сестры», «Чайка», «Дядя Ваня», «Иванов», «Свадьба», «Юбилей»). Дальше – капризные режиссёры «разлучили» её с Антоном Павловичем (разве что – в Театре Советской Армии, в конце тридцатых годов, досталась роль Щукиной в «Беззащитном существе»). Но внутренняя связь – не побоюсь громкого словосочетания: «безусловно трагическая» – осталась до самого ухода Актрисы из этого «бессмысленного» мира.
А музыка и литература – одни из тех таинственных нитей, что крепко стягивали её (до поры) с земным существованием. О которых она отзывалась неизменно восторженно: «Старость – это просто свинство. (…) Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!»
Иногда даже странно становится: откуда у Фаины Раневской столько злости и неудовлетворённости собой? Какие нужны основания, чтобы отписать в сердцах: «Ахматова мне говорила: «Вы великая актриса». Ну да, я великая артистка, и поэтому я ничего не играю, меня надо сдать в музей. Я не великая артистка, а великая жопа».
Да, думаю нелегко бывало сгенерировать комплимент Фаине Георгиевне – ведь она не хотела принимать заслуженной похвалы даже от самой Ахматовой! Что уж там «простому смертному»!
Думаю, что неправы будут те, кто увидят здесь обычную «рисовку» или мазохистские психологические самобичевания. Скорее – вечная неудовлетворённость: собой, миром, реализацией дарованного богом таланта.
Сомнения в собственном таланте? Не без того… Но по-настоящему понять их может помочь следующая фраза Раневской: «Талант – это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего я никогда не встречала у посредственности».
Отсюда сухая, без эмоций, констатация на исходе лет: «Я родилась недовыявленной и ухожу из жизни недопоказанной. Я недо… И в театре тоже. Кладбище несыгранных ролей».
И снова хочется вернуться к Чехову. Насколько интересно, насыщенно смотрелась Раневская в короткометражном фильме «Драма», снятому по рассказу Антона Павловича! Проницательный зритель увидит не просто смешную побасенку про глупую бабёнку-графоманку, читающую свою занудную пьеску! Раневская, думаю, смотрела на диапазон роли шире. Она сыграла не только надоедливую авторшу бездарных опусов, а отчасти – саму себя… а также, в совокупности, многих чеховских героев: наделённых возможностями, талантами, но нереализовавшихся, задушенных обывательской жизнью и беспристрастными обстоятельствами. Таких, про которых написала в дневниках – с рефлексией на саму себя: «Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар».
Талант, потенциал, харизма, сила, мощь, напор, ощущение собственной миссии – и пресловутое «кладбище» неполученных ролей! Тему нереализованности, недовостребованности (или даже – «совсем невостребованности») она ещё не раз поднимет в мемуарах: «Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда!»
…«Дамы с собачками» и без оных – это опять прямая отсылка к чеховскому мироощущению…
Или, если угодно, вот более наглядная рефлексия на тему смысла земного существования: «Про курицу, которую пришлось выбросить из-за того, что нерадивая домработница сварила её со всеми внутренностями, Фаина Георгиевна грустно сказала: «Но ведь для чего-то она родилась!»