Страница 66 из 114
Он наблюдал, как у нас формировались и расформировывались министерства, как искались формы государственной и хозяйственной работы, и думал: «Ищите... Вам еще много надо искать. Вы, конечно, безумно мчитесь вперед на своей гигантской машине. Но у вас и недостатки есть, появляются головотяпы, которые то завалят ламповым стеклом все сельские и городские магазины, то в течение двух-трех лет нигде невозможно его купить. То резинка для одежды продается в каждом уличном киоске, никто не берет, то нельзя ее приобрести даже в ГУМе. И я знаю, почему это происходит. В министерстве, подумав об одном, забывают о другом. Итак, ищите, изобретайте, а я тем временем буду прислушиваться, и каждый раз все незаполненные вами пустоты буду использовать для себя. И возможно, придет время, когда ваша машина...»
Нет, Солод теперь не был таким уверенным, как до войны, что советская государственная машина под натиском враждебных сил рухнет под откос. Война его убедила, что она построена надежными руками. В ее работе, в непрерывном стремлении вперед проявляются мощные законы, на основе которых она построена. И по сравнению с действием этих решающих законов какая-нибудь резинка, ламповое стекло и десятки других мелочей — это лишь отдельные подробности. Они, конечно, не могут затормозить движения вперед.
И все же Солод очень радовался, когда замечал пятна на солнце.
В его поведении было немало зигзагов, которые, на первый взгляд, трудно объяснялись.
Странно, конечно, что именно он, Солод, помог разоблачить Криничного. Но если присмотреться внимательнее к этим двум людям, то станет понятным их отличие. Криничный не ставил себе отдаленных задач, Советская власть не была ему враждебной, хотя сам он постепенно превратился для нее в опасного преступника. Ему хотелось пожить «на широкую ногу», он считал, что завоевал для себя это право на войне, — пролитой кровью. И именно то, что Криничный уже сегодня позволял себе пользоваться награбленным, не откладывал это на неизвестное будущее, как делал Солод, вызвало к нему со стороны Ивана Николаевича и ненависть, и презрение, и подсознательную зависть. «Собака! — думал о нем Солод. — Хоть несколько лет поживет так, как хочется. А мне, пожалуй, и года не придется, потому что я трус. И все же он — дурак! Если не я его съем — съест кто-то другой... Не сегодня, так завтра. Такие долго на поверхности не держатся. Он смотрит не дальше собственного носа...»
Именно эти соображения заставили Солода повести к нему Доронина. И именно Доронина, он уже много раз собирался обратиться к Макару Сидоровичу за рекомендацией в партию. Откуда Доронин мог знать, что у Солода на такие вещи нюх острее, чем у любого другого. Волку ведь легче, чем охотнику, отыскать следы шакала: волк и шакал — почти одной породы.
Перед Голубенко, который исполнял обязанности директора, ему выслуживаться нет необходимости. Голубенко — в его руках. Если бы только не распутался тот клубок, который Иван Николаевич так старательно запутал!
Это все теперь висит на тоненьком, ненадежном волоске. Сотника не удалось спровадить. А жаль. Тогда бы Солод мог чувствовать себя относительно Голубенко значительно увереннее.
Иван Николаевич понимал, что ложь Федора может обнаружиться. Понимая это, он предпринимал некоторые меры, но все они были бессильны предупредить катастрофу Федора.
А что, собственно, должно произойти, если ложь Голубенко будет разоблачена? Чем это грозит Солоду? Ничем, конечно. Правда, это заставит его искать другие защитные средства, другие гарантии. Рядом с Голубенко ему жилось спокойно. Он знал, что, если случится неприятность — Федор вынужден будет его выручать. Он привык полагаться на этот свой козырь, ему лень было искать новых. Но если Голубенко провалится — ничего не сделаешь, придется...
На всякий случай Солод обеспечил себе отступление. Голубенко как-то пожаловался, что Валентина много думает о Сотнике, а к нему стала почти равнодушной.
Иван Николаевич выслушал его и сказал:
— Не одобряю твоего поведения. Я еще на вокзале советовал написать письмо. Почему ты этого не сделал?.. Это было бы мужественным и честным поступком. Ты выбрал другой путь... В конце концов, мне надоела вся эта история. Я пытался помочь. Делал это только ради нашей дружбы. Ты понимаешь, что я не имел от этого никакой пользы. А ты сам разрушил все планы. Чего же ты сейчас хочешь от меня?.. Вот тебе мой совет: немедленно во всем признайся Валентине. Это будет честно и благородно. Пусть сама решает, как ей быть дальше...
Федор смотрел на Солода виноватыми глазами. Да, действительно, Солод еще на вокзале советовал... да, действительно, он помогал совершенно бескорыстно...
А Солод понимал, что у Голубенко не хватит духу на откровенный разговор с Валентиной. Иван Николаевич думал так: если завтра ложь Федора откроется, он будет иметь полное право выступить одним из тех, кто обвинит его. А если пронесет — Федор острее почувствует, что находится в полной зависимости от Солода. Как же: Солод требовал обо всем признаться. А у Федора не хватило мужества...
Иван Николаевич вспомнил, как ему было приятно испортить Федору именины. Пусть не думает этот безвольный дурак, что можно долго прожить, радуясь ворованному счастью... Голубенко в некотором смысле похож на Криничного, хоть ворует для себя не деньги... Ворует любовь. Солод вылез из ванны, начал вытирать тело широким мохнатым полотенцем. Выпил остатки коньяка, накинул на плечи тяжелый полосатый халат, подошел к зеркалу. После купания лицо порозовело, как у юноши. Улыбнулся собственному изображению недоброй, холодной улыбкой. Затем лег на диван под розовыми нимфами. Его в последнее время все меньше волнует мастерски выписанное женское тело. Года!..
Но полежав полчаса, встал обеими ногами на диван, что аж звякнули, заскрежетали под ним пружины. Снял золоченую раму с нимфами, начал согнутым пальцем тщательно обстукивать стену. Звук был везде одинаковым. Это его успокоило. Повесив раму, снова лег на диван.
Надежны ли у него помощники?.. Наиболее надежный и сообразительный, конечно, Сорока. Такой, что каждого ревизора трижды вокруг пальца обведет. Днепр вброд перейдет и сухим выйдет... Лицо, правда, у него смешное — заостренный нос, а лоб узкий, не шире мужской пластмассовой расчески. Подбородок задран вверх, как нос поношенного башмака. Когда надо, умеет прикинуться дурачком. На самом же деле хитрый и коварный. Это он морочил голову Сотнику «проблемой» рыбьего жира, он организовал сцену «дебоша». И в том, что она не дала желаемых результатов, виноват только Голубенко. Сорока был своеобразным «начальником штаба» — он координировал «операции», связывал Солода со «своими» людьми на подсобном хозяйстве, на базе потребсоюза, на железной дороге. А если бы вдруг не стало Сороки, Солод чувствовал бы себя так, будто ему отрубили руку. Сорока был выходцем из мещанской семьи. Он, как и Криничный, не ставил себе каких-то отдаленных целей, хотел «пожить» сейчас, пока еще не совсем старый. Но делал это разумнее, чем Криничный. Умел пользоваться благами жизни так, что это не бросалось людям в глаза. Не отказывался от женщин. Выбирал таких, что любили дорогие подарки и не очень присматривались к его сплюснутому лицу. Где-то в Крыму имел собственный дом, который был записан на сестру его покойной жены.
Вторым был Сомов, директор подсобного хозяйства. Он мало что знал о деятельности Солода, потому что Иван Николаевич связывался с ним только через Сороку. Зато Солод знал все, что касается Сомова. Собственно, поэтому он и добивался его назначения на эту должность. Солод знал, что Сомов во время войны служил в немецкой полиции, а потом был командиром созданного немцами с провокационной целью «партизанского» отряда, которому была поставлена задача привлекать к себе советских патриотов и уничтожать их. Солод дал понять Сомову, что ему известно о его прошлом, — и этого было достаточно, чтобы этот человек, не расспрашивая что и к чему, выполнял любое желание Ивана Николаевича, переданное через Сороку.