Страница 8 из 16
Вдруг Ли услышала над самым ухом выкрик:
– Что это?!!! Это – ЧТО?!!!
Ли не успела опомниться, как Герман схватил ее за руку и поволок к зеркалу. Она чуть не упала.
Ли посмотрела на себя.
– Ну и что? – выдавила, с трудом ворочая языком.
Смотрела в свое мутное отражение. Коснулась пальцами зеркала. Запылилось, наверное.
– Это не в зеркале! – кипя яростью, прошипел Герман.
Вокруг губ Ли была размазана помада. Явственный след чужих губ.
…Герман ее выгнал. Самое смешное – она не помнила, с кем была. Кто размазал поцелуем ее помаду? Но этот вопрос интересовал ее все же во вторую очередь. Герман сказал:
– Сын останется со мной. Убирайся.
Ли пожала плечами и ушла. Ночевала во дворе на скамейке. К матери идти не решилась. Утром пришла в ресторан раньше всех. Впервые в жизни. ОН уже ждал ее. Маленький, личико сморщенное, как сморчок. И улыбался… Ли чуть не вытошнило. Она сразу все поняла. Вот она, ее судьба. Когда она спросила, как его зовут, он ответил:
– Лешенька…
Так его мама всегда звала, с которой он и жил до сих пор. Лет ему было уже сорок. Потом он признался Ли, что она стала его первой женщиной.
Сразу же, едва Ли раскрыла рот, чтобы отшить его, он стал безумно шептать:
– Я люблю тебя, люблю, люблю… Не прогоняй меня…
Ли осталась с ним. Мать Лешеньки вскоре умерла. Скоропостижно. Как ждала, что придет, наконец, женщина, которая сменит ее… Дождалась… Лешенька стал часто выпивать с Ли.
Второй сын Ли остался у Германа. Он не разрешал бывшей жене приходить. Она подлавливала сына-подростка на улице, когда он возвращался из школы, и повисала на нем, заливаясь пьяными слезами…
В официантки она уже не годилась. Не кондиция. Руководство родного ресторана «Звезда» предложило ей место посудомойки.
Ли согласилась.
Лешенька каждый день говорил Ли, что любит ее. Она из жалости отвечала: «Я тоже тебя люблю». Но почему-то никак не могла почувствовать себя счастливой. Герман сейчас, когда она не видела его каждый день, казался ей прекраснее и любимее, чем когда-либо раньше. Она уже не вспоминала о наметившейся лысине и огрубевшей коже щек, покрытых недельной щетиной. Она вспоминала его походку – вразвалочку, от избытка еще бившейся в нем силы, его серьезный взгляд, который, казалось, проникал в самую душу…
Однажды ей стало совсем уж невмоготу. «Гера, Герочка», – шептала, словно он мог услышать ее.
Ли приехала в гости к сестре. Лифт долго трясся, доставляя ее на пятнадцатый этаж. Сестра часто говорила ей, что сначала не могла мыть дома окна. Аж холод и слабость в ногах до сих пор. Приготовив на скорую руку поесть, Людмила пошла кликнуть сестру, что чай уже на столе. Но Ли нигде не было. «Как в детстве, – по-доброму мелькнуло в голове у Людмилы. – Спрячется где-нибудь…»
Вдруг она ахнула. Молния прошла по спине.
Ли стояла в полный рост на карнизе не застекленного балкона, держась за стену, и, наклонясь, смотрела на колышущиеся далеко внизу сосны… Ветер раздувал подол ее платья. Ли легко балансировала. Одну руку она подняла. Она будто бы летела.
Тихо, тихо кралась Людмила.
А Ли в этот страшный миг парения над пропастью впервые с момента расставания с Германом чувствовала себя ровно. Именно ровно. Она вся искривилась от разлуки с ним. Изогнулась. А сейчас стояла прямо. Наравне с судьбой. Она была наравне со своей болью. Вот если бы всегда так стоять. День и ночь. А если шагнуть… Это будет высшая справедливость. Она, наконец, воплотится. Воплотится в себя истинную…
Не из желания сделать больно Герману. Вовсе нет. Эти детские мечты о мести через свою смерть давно оставили ее. В этот миг она желала счастья ему. Просто ей было хорошо так стоять над пропастью. Боль ушла. Спина распрямилась. Ли была впервые счастлива после разлуки с Германом. Но она понимала, стоит ей уйти с этой тонкой полоски поручня на твердый пол балкона, и боль вернется. Она победит. И Ли уже не будет с ней на равных. Если шагнуть…
Кралась Людмила на отяжелевших ногах. Только бы не спугнуть! Только бы половицы не скрипнули! Схватила сестру за ноги. Ли больно упала на пол, повалив сестру.
Наревелись потом вместе!
А тут еще новая напасть. Руки Ли, никогда не знавшие даже тяжелой домашней работы, ее нежные пальцы стали очень страдать от горячей воды, которой она мыла посуду в ресторане. Они все покрывались экземой и струпьями, больно шелушились. Откуда такое горе? Никакая мазь не помогала. Врачи говорили одно: бросайте такую работу. И отводили глаза от ее испитого лица.
Если быть честной самой с собой, Ли на самом деле вовсе не скучала о своем сыне от Германа. Она заливалась слезами, обнимала его, совала деньги – только с одной целью: это станет известно Герману. Ее сын – единственная ниточка, связующая ее с Германом. А вдруг он, наконец, увидев ее горячую любовь к сыну, сменит гнев на милость? Ли часто мечтала о нем, закрывала глаза, терпя поцелуи Лешеньки, представляя, что это – Герман…
…Прошло еще несколько лет.
Ли по-прежнему часто смотрелась в зеркало. Для своих сорока она выглядела великолепно. Ей так казалось. Она «не видела» поблекшей кожи, отвисших мышц, погрустневших глаз… Она хороша! Да больше тридцати ей никто не даст, хоть кого спроси…
Лешенька на заводе зарабатывал немного, она – посудомойкой – тоже. Тут еще «перестройка» грянула. Заводских всех выбрасывали на улицу. Тут уж не до жиру. Водка по талонам! Достать, конечно, можно, но каких денег это стоит! Нарядов у Ли почти не осталось. Пару платьев устаревшей моды. Да ну их! Не нужны они ей. Она давно поняла, что не в нарядах дело… Дело в походке, красоте тела и движений! Двигаться надо так, чтобы мужчина, глядя на нее, видел бы ее вовсе без одежды!
Пришла беда. Сестры-близняшки, Ли и Людмила узнали, что их мать умирает. Саркома. Людмила все ездила к ней в больницу, носила бесполезные ненужные грибочки с картошкой, а Ли пила… Потом врачи сказали, что операцию они сделать могут, но их мать умрет на операционном столе. Или два месяца – дома…
Ли привезла мать домой. Она ходила за ней, стирала простыни и тряпки, ужасно пахнущие страшной болезнью, покупала на ее пенсию и свои крохи дорогие обезболивающие, убирала, проветривала, не досыпала, вскакивая по малейшему зову матери, готовила кашки… Мать худела. Лешенька починил в доме матери Ли всю сантехнику, повесил новые веревки для белья, прикрутил разболтавшиеся ручки у дверей…
Когда мать умерла, Людмила приехала накрыть стол для поминок, а Ли пила… Она чувствовала себя потерянной, и, вспоминая себя молодую, понимала, что никогда по-настоящему не интересовалась матерью. Мать готовила вкусные щи. Мать выгнала ее первого мужа. Вот главное, что ей запомнилось. А еще как она дала ей стеклярусные бусы на Первомай в далеком шахтерском городке…
В свое время Ли перевезла в квартиру Лешеньки несколько предметов своей обстановки, с которыми не расставалась никогда: высокий торшер, репродукцию с картины Брюлова «Девушка с виноградом» в такой великолепной раме, что она была достойна настоящей картины, и старенькое кресло с вытянутыми подлокотниками, узкое, как сиденье пилота, как раз по моде шестидесятых, но говорят, сейчас прямо такое модно. Девушка на картине была как живая. Ли ее очень любила. Красивая. Не такая красота, как в наши дни, но все равно! Кресло. Сколько раз она мечтала, сидя в нем! …Ушло, все ушло за несколько бутылок. Но разве она не помечтала, выпив их?! Хоть еще раз, но помечтала. Не жалко! Постепенно в их с Лешенькой квартире остался только старый диван, простой деревянный стол со стульями и кухонные шкафы со сломанным текущим холодильником. Ах, да. Еще кошка Мурка. Недоверчивая к чужим, но ласковая к хозяевам. В пустой квартире легче дышится. Да и мишура все это. Вещи. Вся цена им – бутылка. Монахи, вон, вообще без вещей живут. Вещи – это наши глупые привязанности. Как игрушки у детей. Это то, что тянет нас вниз, не дает взлететь и мечтать…
…Их с Германом сына Ли совсем не видела. И Германа тоже…