Страница 25 из 31
Этот тайник выкопали два брата. Они спрятали здесь свою больную мать и приемник, который все время передавал известия из Лондона и Москвы. Ноги старой женщины были парализованы, но руки работали. Она лежала в постели и записывала известия.
Вчера в этот тайник доставили Лизу. Она кричала, не хотела идти, тогда ей зажали рот и привели сюда. Она будет жить здесь со старой женщиной и вместе с ней записывать радиосводки.
Конечно, ни вчера, ни сегодня Лиза не притронулась к бумаге и карандашу. Она совсем не слышала, что говорит радио, не видела, что творится вокруг. Она то и дело задумывалась, забывая, что не одна здесь. Перед глазами маячил единственный источник света - электрическая лампочка, в ушах жужжал вентилятор.
Лиза была очень молода, совсем еще девочка, ребенок. Только грудь уже не детская. Грудь у Лизы разбухла и рвалась из рубашки, налитая, как спелый плод.
Там, в палате, навалившись всем телом на подушку, Рахиль сказала Лизе: "Ты смотришь во все глаза и ничего не можешь взять в толк. Дай мне твоего ребенка. Быстро!"
И Лиза дала Рахили запеленутый живой комок.
"Теперь уходи, - сказала Рахиль. - Обойдешь мою койку и вылезай в окно. Только тихо, чтобы никто не видел. Потом беги в соседний дом, там тебя спрячут. Ты должна скрыться".
Лиза, не думая, делала то, что ведено, и не спрашивала себя, что будет делать Рахиль, когда останется одна.
Она вылезла в окно, забежала в соседний дом. Она что-то рассказывала, теперь уж не помнит что, и ее отвели в тайник. Ее вели, зажав рот, чтоб она не кричала.
В тайнике поставили еще один лежак.
Лиза сидела на нем и видела ровный свет лампочки, слышала равномерное гудение вентилятора.
- Я не могу... - говорила она, обхватив руками грудь, которая набрякла молоком и распирала рубашку. - Я не могу жить. Всю ночь мне снилось, что он сосет. Молоко течет и течет, вся одежда мокрая, и я вся мокрая.
- Подойди ко мне, - сказала старая женщина, - и дай полотенце. Я стяну тебе грудь, и станет легче.
- Нет, нет. Я боюсь... - говорила Лиза. - Мне все равно будет казаться, что он сосет, и молоко будет течь еще сильней.
- Подойди, я помогу тебе, - сказал старая женщина.
Но Лиза не шла. Она сидела на своих нарах, обхватив грудь руками.
Старая женщина замолчала. Ее ноги отнялись, и она могла только записывать сводки, потому что руки были свободны, и руками она могла делать что угодно.
- Я не хочу больше видеть детей, ни чужих, ни своих, - говорила Лиза. - Мне противно, я не могу даже думать о них. Хоть бы молоко не бежало... Не распирало грудь...
Старая женщина качала головой и ничего не говорила.
В городе, там, где было гетто, висели на широкой площади трое-двое взрослых и девочка. Адвокат Йонас Климас, его жена Она Климене и Тайбеле Липман. Тайбеле, последняя дочь Авраама Липмана. Самая младшая из детей, ей было девять лет.
Они висели уже второй день, и никому не разрешалось их снять. К одежде Климасов были косо прицеплены доски, похожие на перекладины православного креста. На досках по-немецки и по-литовски было написано: "ОНИ УКРЫВАЛИ ЕВРЕЯ".
Тайбеле долго жила у Климасов. Еще не было гетто, еще только говорили о нем, когда Йонас Климас пришел к Аврааму Липману.
- Послушай, Абрам, - сказал Йонас, - неизвестно, что будет. Во всяком случае, хорошего ждать не приходится. Пусть твоя Тайбеле поживет у нас. Детей у тебя много, нелегко с ними сейчас. Она - твоя младшая, Тайбеле. Пускай поживет у нас. Зачем ей ходить с желтыми звездами? У нас нет детей, и Тайбеле будет нам как дочь, пока все не переменится.
Липман подумал-подумал и согласился.
Когда здесь, в гетто, было очень худо, Липман радовался, что его меньшая живет в городе, что она у Климасов как дома, Тайбеле, единственная его утеха.
Тайбеле никогда не выходила из дома, зато в доме была полной хозяйкой. Она Климене, придя с работы, каждый день задавала ей уроки, те же самые, что и в школе. А изредка, если была возможность, навещал свою младшую дочь Авраам Липман.
Тайбеле баловали, и она плохо кушала.
Климасы седели по обе стороны от нее, считая, сколько ложек она съела, и, сколько бы ни было этих ложек, всегда говорили, что вот еще одну, а потом - еще и еще. И так без конца. Если что-то еще оставалось на тарелке, Климас напускал на себя грозный вид и повышал голос:
- А гущу? Гущу?! Тебе бы только жижу хлебать, да? Чтобы глотать полегче? А кто будет гущу есть? Нет, ты скажи мне, кто?! Скажи!
Старая Бронислава, которая на своих руках вырастила Ону Климене и была в доме второй хозяйкой, поначалу только бормотала что-то себе под нос, никто не мог понять, что она там бурчит; да, пожалуй, она и сама не понимала.
В кухне, когда рядом никого не было, она ворчала:
- Ишь, балуют, балуют. Пятнадцать лет, как семьей живут, за все годы своих не дождались, так теперь вот и балуют. Бог весть, к добру ли...
Она была строга с Тайбеле.
Шли дни, бежали недели, месяцы. И однажды Она Климене почувствовала, что готовится прийти на свет еще один человек, тот самый, которого они с Йонасом ждали все эти пятнадцать лет.
Климасы были удивлены, испуганы и обрадованы.
Но больше всех была поражена старая Бронислава. Она надела свое лучшее платье, повязала выходную косынку и два дня стояла на коленях в костеле.
- Я знаю, почему Ты явил Твою великую милость, - объяснялась Бронислава с Христом. - Эта девочка, Тайбеле, принесла благословение нашему дому. Столько лет жила я на свете, а теперь вот увидела чудо и на смертном одре буду поминать величие Твое, Господи.
Бронислава забыла, что не следует баловать Тайбеле.
Когда Климасы усаживались возле девочки, считая ложки, которых всегда было слишком мало, старая Бронислава, стоя в стороне, вдруг выкрикивала:
-А гущу?! Может, мне оставила?
Пришел срок, и Она Климене родила дочь.
И были в доме две девочки - одна большая, а другая - маленькая, как живая кукла.
А через семь дней пришли немцы и еще какие-то, свои, и увели Климаса, Климене и Тайбеле.
Бронислава своим широким телом заслоняла колыбель и бормотала, глядя на пришельцев страшными глазами:
- Не подходи, злой дух... Отступись, нечистая сила... Опустится могучая длань Господня и в прах обратит вас... Не подходите, исчадья преисподней...