Страница 41 из 42
Когда Прошка ушёл, взял из укромного места письмо.
Вот и бумага особая, хрущатая. И чернила красны. И строчки ровны, только подпись поставить осталось.
При писании много бумаги измарать пришлось! То слова были не так поставлены, то слишком смело, то слишком вяло. И как к сатане обращаться? Писать ли с большой буквы? И есть ли у падшей звезды отчество? Не напишешь же: «отпадшему ангелу Деннице Боговичу»?
В конце получилось:
«Сильный князь тьмы и пекла, оставь нас, слабых людишек московских, что мы тебе? Ни кожи, ни рожи от нас, ибо нет у нас ничего для тебя. Забудь нас! Обойди своим оком! Не осеняй своими чёрными крылами! И если надо тебе в пищу кого, то возьми с лица земли всех басурман, сарацин, латинян, мохаммедан, жидов и всяких других нехристей – они будут тебе куда как вкуснее! А в нашей земле оставь нас, невинных и кротких, – от нас тебе проку мало и сытости никакой, а пользы много, ибо не создаём шума и суеты, не беспокоим твой покой и сон, тихо сидим и мирно хлеб свой скудный, на слезах замешанный, едим. А ты бери тех, кто падок и страстен на сребролюбие, пьянство, объедение, скупость, срамословие, любодеяние, плотолюбие, свару, гнев, ярость, печаль, уныние, отчаяние, неправду, изменничество, леность, ослушание, воровство, роптание, прекословие, ложь, клевету, тщеславие, гордость, соблазнение, хуление, – они будут тебе зело вкусны, терпки и поджаристы! А мы всего этого не знаем, не ведаем, не делаем, в мыслях даже не держим, а живём тихо и мирно наши годы, данные нам Тем, Кому и ты подчинён. Посему говорю ещё раз – возьми наше подношение, а нас забудь, брось, оставь, не трожь, чур нас, чур нас, чур нас!»
Размашисто подписался, обозначив своё имя – зачем все титлы писать, когда сатане всё и так известно, его не проведёшь?
Сунул письмо в норковую муфту, перетянул её крепкой шёлковой тесьмой и запихнул в кису, пришитую изнутри любимого длинного, до пола, тулупа, в коем ходил, – уже начались заморозки, а их ни хидагра, ни соли в костях, ни боли в спине не любят. В окно увидел, как Шлосер поспешно ковыляет по лужам к крыльцу, подтягивая подбитую в бою ногу.
В предкельнике Прошка стриг Ониську, надев шурину на голову горшок и особым ножевищем подрезая волосы по ободу горшка. На полу – куча русых волос.
– Вы что, сдурели? Убрать сей миг! – Волос – всяких, и стриженых и резаных, – он очень боялся, зная и от мамки Аграфены, и от баки Аки, что злые духи с обрезками волос могут сделать такое, чего потом не стряхнуть и не отцепить. – Федьки Шиша нет ещё? Роди Биркина тоже? Что за напасть?
– Сам же услал, – ответил Прошка, поспешно запихивая ногой обрезки волос под лавку, за что получил тычок посохом:
– Не так, огуряло, а совсем убрать!
Верный немец, увидев его на крыльце, встал навытяжку:
– Мои касудар, куд-да ходить?
– Тот старый колодец, что у стены, ты починил?
– Нет-т, каспатин, не чиниль, фремя нету был-ла… – Руки немца заскользили в смущении по одежде, а сам он замер в ожидании взбучки, но ему было сказано:
– Ну и хорошо. Веди туда чёрного козла, а я там тебя встречу!
– Какои касёл? Наш Бахруш из тиргартен? – не понял Шлосер.
Переждал шум от двух телег, вёзших мясо на кухню, пояснил:
– Нет, не Бахрушу. Возле крепости – овчарня, знаешь? Ну, овечий загон. Там овцы, бараны, козлы. Вот бери одного козла, бок, шварц, ферштейн[77]? – пояснил он по-немецки, показав рога. – Бери его и веди к колодцу!
– А ешель перестухи не дад-дут?
– Какие перестуки?
– Што офцы пасят…
– А, пастухи… Им скажешь – царь велел. Иди!
Шлосер, обескураженно моргая, заковылял на овчарню, не понимая, что от него требуется, но готовясь исполнять приказ.
К колодцу отправился мимо Распятской церкви, заодно и оглядывая всё кругом хозяйским глазом. Не снимая шапки, перекрестился – царю шапку снимать только при целовании креста – и больше никогда, учили его митрополиты.
Тут, возле Распятской церкви, в детстве с Никиткой Лупатовым много игрывал, когда гостил в Александровке. Никитка жил в слободе, за рекой, в семье плотника Лупата – тот днями сидел в сарае, мастеря лавки, столы и табуреты на продажу, мог и бочкарём подрабатывать – зело силён был, железные ободья гнул руками только так. На клокастой голове Лупата – всегда чёрное увясло[78], на рубахе и портках – досочная пыль, стружки и опилки. Он давал детям ненужные ему чурбаки и бруски – из них можно мастерить лодочки и пускать по реке на уток, зелёным пятном сидевших на серой воде.
Но недолго это продолжалось. Как матушка преставилась (восемь лет ему было), так и стал редко в Александровку ездить: один на восемьдесят вёрст не попрёшь, а возить его, возиться с ним некому оказалось. И не пускали его бояре с глаз без присмотра, свою пользу от безропотного мальца имея, – а кому охота с мальчишкой в занюханную слободу тащиться, когда главный взвар в Москве кипит? И он, уже постарше, мучился от того, что вроде бы власть имел – а не имел, будто бы правил – а не правил, по имени царь – а и не царь вовсе: от других зависишь и даже в матушкину отчину один съездить не вправе. Безвластные годы, трон без царства, слово без силы! И ничего, кроме досады, страха и стыда! Если раз-два за лето удавалось выбраться с обозом в слободу – и то хорошо. А зимой дороги так завалены снегом, что и проехать иной раз невозможно.
А летом благодать была! Они с Никиткой лазали по всем закоулкам – тогда ещё крепостной стены не было, на одном берегу Серой слобода стояла, а на другом, на взгорке, – крепость, в середине её – Распятская церковь, вот эта, из древних грубых камней. И подвалы излазивали насквозь, и сайки из пекарни воровали крючьями, и бычьи пузыри в окнах на бабской половине протыкали прутами, отчего девки внутри голосили…
…Как-то сидели с Никиткой под церковной стеной.
Ленивая теплынь, солнце топило землю своей горячей благодатью. Никитка, смежив ресницы, сказал:
– Ты Богу вопросцы даёшь?
Удивился:
– Как это – вопросцы? Я молюсь, молю, прошу… – на что Никитка объяснил:
– Мне отец сказывал: Бог ответцы тебе не в уши, а в душу вкладывает, ему все языки ведомы, его можно обо всём спрашивать, как другаря. Давай мы тоже?
И они начали вслух спрашивать, смеясь, толкаясь и приводя в недоумение старух вокруг церкви:
– Бог, ночью ты на луне спишь?
– Солнце не жжёт тебя на небе?
– Где взять палочку-выручалочку?
– Как ты высекаешь грозу?
– Есть ли в раю собаки и кошки?
– Кто умер – никогда не вернётся?
– Что делают люди после смерти?
Ответов не дождались – Бог был занят чем-нибудь другим, более важным, чем болтовня с соплячками. И как раз подошла девашка Еленка, их подружка (в слободе почти всех девок называли Еленами, надеясь хозяйку, царицу Елену Глинскую, в крёстные заманить). Она всё юлила и заискивала, чтоб мальчики взяли её в свои игры, вот и нынче у неё – полный туесок ягод, её посильная дань. И они, забыв о Боге, принялись за землянику, разрешив Еленке присесть рядом…
Да, такие были тогда, чистые и лёгкие! А теперь надо мимо Распятской церкви, где Бога вопрошали, нести послание сатане… И Никитки нет.
Ох, Никитка! Мой грех, мой большой грех! Верно Сукин говорит, что этот мой грех величиной с тот громадный столп, что в фараоновой пустыне стоит, на нём каменный скарабей в сто пудов сидит, и столп за век уходит в песок на полногтя, а когда весь скроется под песком – тогда птица феникс прокричит конец света, но и тогда твой грех против Никитки не снимется, будет витать там, куда после Страшного суда всё уйдёт и будет иметь свой последний конец – и столп, и пустыня, и скарабей, и феникс, и люди, и державы, и сама земля!..
Шлосер ждал возле колодца, накрытого трухлявыми палями. Держал на верёвке, обмотанной за рога, чёрную овцу. Она тыкалась тупой мордой в талый снег, рылась розовым носом, но ничего не могла обнаружить – одна грязная мёрзлая предсмертная земля.
77
От Bock, schwarz, verstehen – козёл, чёрный, понимать (нем.).
78
Головная повязка.