Страница 8 из 22
Несколько иначе дело обстоит с книгой, вышедшей под именем Эмилии Лэньер. Отвергая мою гипотезу относительно этой книги, рецензент ссылается на самые последние английские работы по этой проблеме, содержащие ранее неизвестные факты. Авторства Елизаветы Сидни-Рэтленд они совсем не исключают, но датировка её книги 1612 годом (вместо 1611 г.) и интерпретация смысла заключительной поэмы «Описание Кукхэма» действительно оказались под вопросом, что и было учтено в новом издании «Игры об Уильяме Шекспире». Чтобы окончательно решить эту проблему, необходимо изыскать возможности для исследования отношений семьи Лэньеров с Саутгемптоном, Пембруками, Рэтлендами, с «поэтами Бельвуарской долины». Вот пример — в этой рецензии, увы, едва ли не единичный — пользы, которую может приносить конструктивная критика. Коррекция гипотез по мере появления новых или уточнения ранее известных фактов — неотъемлемая составляющая научного процесса; в данном случае она касается только частного эпизода с книгой «Славься Господь» и других сюжетов «Игры об Уильяме Шекспире» не затрагивает.
Но нельзя согласиться с рецензентом, когда он категорически отвергает даже возможность того, что гравюра У. Хоула в книге Джона Дэвиса из Хирфорда «Жертвоприношение Муз» (1612 г.) и часть текстов в этой книге связаны со смертью в этом году Елизаветы Рэтленд и её супруга. Даже если принять предлагаемый Г. перевод надписи в правом верхнем углу гравюры (я переводил с неполного текста фолджеровского экземпляра), рисунок — жертвенный огонь, музы, Аполлон, поверженный Бог плотской любви Купидон — вполне может быть отнесён к этому трагическому событию. Это не «коварный обман скорбящих родственников», как сокрушается рецензент. Сходство печальных событий (смерть платонической четы Рэтлендов и юной платонической четы Даттонов) давало Дэвису возможность оплакивать последних, не забывая при этом и о Рэтлендах, о которых открыто писать было нельзя, и сделать это достойным образом. Если добавить, что книга Дэвиса посвящена трём ближайшим к Елизавете Сидни-Рэтленд женщинам, а сам Дэвис и гравёр Хоул — активные участники «Кориэтовых Нелепостей», то оснований для столь категорического неприятия и этой гипотезы не останется. Кстати, неверно утверждение Г., будто Дэвис ни разу не назвал в своих произведениях имя Рэтленда (и откуда только берётся смелость для таких утверждений — не гипотез, не предположений, а категорических утверждений!); ведь даже в шестой главе «Игры» он мог бы прочитать, что в более ранней книге Джона Дэвиса «Микрокосм» (1603 г.) есть сонет, обращённый к Рэтленду и его супруге, в котором поэт молит считать его «своим»!
Зачем игра?
Нельзя не коснуться манеры рецензента Г. приписывать мне высказывания, которых в моей книге нет, чтобы затем их с пафосом критиковать. Вот, в главе второй, рассказывая о стихотворении Л. Диггза в шекспировском Великом фолио, где впервые упоминается стратфордский монумент, я делаю примечание: «В некоторых экземплярах… слово "монумент" транскрибировано Moniment, что на шотландском диалекте означает "посмешище"». Просто сообщаю интересный факт для сведения читателей — и только. Однако Г. обвиняет меня в «беспредельных вольностях» (!) и пишет, что «опечатку… Гилилов трактует как сознательную, направленную против Шакспера». Во-первых, почему бдительный рецензент априори и безальтернативно уверен, что это простая опечатка, а во-вторых, где я трактую её «против Шакспера»?! И везде эта забавная безальтернативная уверенность; свои мнения и предположения Г. сообщает как аксиомы.
Ещё пример: говоря о знаменитом стихотворении Джонсона к дройсхутовому портрету Шекспира в Великом фолио, я пишу: «Некоторые нестратфордианцы обращают внимание на то, что английское has hit his face (нашёл, схватил его лицо) произносится как has hid his face (скрыл, спрятал его лицо), и Джонсон это учитывал, предназначая второй вариант для посвящённых». То есть я говорю о мнении других и не пишу, что это мнение по этому вопросу я разделяю (или не разделяю). Между прочим, авторы, которые выражали это мнение, — англичане, а такой авторитетный писатель, как Джон Мичел, сообщает, что слово hit в печатных и рукописных текстах того времени иногда применялось в значении hid. Однако не имеющий желания и времени вникать во все эти тонкости рецензент пишет просто: «Гилилов считает, что поэт имел в виду слово hid», после чего возмущённо заключает: «Но ведь никакого второго варианта не существует, это чистый вымысел Гилилова, выдаваемый им за достоверный факт». Здесь наш рецензент (как и в целом ряде других случаев) искажает достаточно ясный смысл моих слов и одновременно проявляет свою неосведомлённость и непонимание существа вопроса.
Ту же невосприимчивость к игре слов, двусмысленности намёков (большими мастерами которых были елизаветинцы) проявляет Г., когда речь заходит о стихотворной подписи под «портретом автора» в собрании поэтических произведений Шекспира, изданном Джоном Бенсоном (1640 г.). На двусмысленность этой подписи, особенно на загадочные вопросительные знаки, на пародийную перекличку этих строк со стихотворением Джонсона в Великом фолио обращали внимание — в той или иной степени — все англо-американские авторы, писавшие об этом издании. Тот же Джон Мичел пишет: «Похоже, что над нами смеются!». Я в своей книге просто отмечаю эти загадочные вопросительные знаки, не комментируя их, предоставляя читателям самим делать выводы. Но рецензент Г. никакой двусмысленности или иронии здесь не видит, мнения других исследователей ему явно не известны, и поэтому он обвиняет меня в «незнании или сознательном забвении элементарных понятий риторики» — не более и не менее!
Вообще всё, с чем в рецензируемой книге Г. не согласен или что ему непонятно (в особенности в связи с раблезианскими проделками и мистификациями), он без всяких колебаний смело квалифицирует как ошибки автора. Так, название книжки с панегириками «в честь» Кориэта «The Odcombian Banquet» я перевёл как «Одкомбианский Десерт». Почему? Потому, что «Кориэтовы Нелепости» в ходе всего грандиозного розыгрыша неоднократно уподобляются первому блюду, «Кориэтова Капуста» — второму, а на третье читателям подаётся «Десерт». Можно добавить, что в словаре языка Бена Джонсона слово «banquet» означает именно десерт. А вот название рукописной поэмы о связанном с Кориэтом празднестве в таверне «Русалка» — «Convivium Philosophicum» — я перевожу как «Философский пир». Конечно, не будет большой ошибкой перевести и слово «banquet» как пир, но в данном контексте правильнее — десерт. Казалось бы, проблем с переводом здесь нет. Но рецензент, взаимосвязи «Кориэтовых» сочинений не знающий, в словарь Джонсона не заглянувший, категорически требует, чтобы «Odcombian Banquet» переводился только как «Одкомбианский Пир», ибо «слово banquet прямо восходит к платоновской традиции»!
Головоломные словесные игры этих «великих стругальщиков слов», изобилующие примерами самых немыслимых «противоправных» неологизмов как на английских, так и на латинских, греческих, французских корнях, требуют не только формально-лингвистического подхода, но и тщательного анализа всего конкретно-исторического и литературного контекста, иначе их смысл от нас ускользает. Надо терпеливо проверять все возможные варианты решения таких загадок, не торопясь остановиться на первом пришедшем в голову.
Наглядный пример — странное название лондонского экземпляра честеровского сборника: «Anuals». Слова такого ни в каком языке, похоже, нет, и его появление здесь можно объяснять по-разному. Наиболее простым кажется рассматривать его как результат неумышленной опечатки в слове A