Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 15 из 104

После этого Нинка испытала темное, злое и щекочущее нервы ощущение: оба этих сопливых подонка были в ее полной власти! Примерно такой же подонок, жуть как давно (Нинке тогда всего четырнадцать было!) изнасиловал ее, заманив на чердак, где голубей держал. И тому, который годом позже «познакомил с анальным сексом», было не больше. И еще был гаденыш лет семнадцати, который ее в лифте ножом ударил, уже взрослую, тридцатилетнюю бабу. Того, последнего, «лифтера», братки, навещая Нинку в больнице, поклялись отловить. И точно — отловили, а затем пахан, которого она тогда ублажала, пригласил ее поглазеть на то, как этого «лифтера» петушат большим народным хором… Вот тогда у Нинки было почти такое же ощущение, как сейчас: возмездие вершится!

И все-таки сейчас ощущение власти было куда острее. Во-первых, потому, что тогда не ей принадлежало решающее слово. А во-вторых, сейчас над ее собственной головой висела угроза жутких мук и смерти. Оторваться напоследок — вот чего она желала!

ПЫТКА

Нинка присела над мелко дрожащим от страха Шпинделем, просунула ему руки под живот, ловкими движениями расстегнула на нем штаны и рывком стянула их вместе с трусами настолько, насколько позволяли его резиновые сапоги и даже ниже, вывернув наизнанку. Шпиндель только трясся и ничего не мог произнести. Затем та же операция была проделана и над Епихой, который все еще не очень врубился в ситуацию и только пробормотал:

— Зачем? Холодно же, блин?!

— Сейчас согрею! — зловеще произнесла Нинка. — Жарко станет!

Она подобрала сигареты и зажигалку, лежавшие на рюкзачке, закурила, с минуту поразмышляла… Сатана бы содрогнулся, узнав о тех мыслишках!

Нинка, держа в зубах сигаретку, присела, подцепила Шпинделя за левое бедро, а Епиху — за правое и развернула их задами друг к другу, а затем уселась на них верхом, крепко зажав коленями их ноги.

— Уй! — жалобно взвыл Шпиндель от боли в суставах. — Вы нам руки вывернете! Больно же!

— На то и надеюсь, что больно! — ухмыльнулась баба, пуская дым струйкой. И специально немного ерзнула, чтоб у них напряглись все связки.

— Что ж ты делаешь, зараза? — простонал Епиха. — Суставы трещат!

— Раньше времени не выверну! — почти нежно ответила Нинка, рассматривая, что у этих пацанов спереди подвешено.

— Ты что, садистка, да? — теперь уже и Епиха испугался не на шутку.

— Может быть, — хмыкнула Нинка многообещающе. — Но сперва поговорить с вами хочу, пообщаться… Кто вас послал сумку воровать? Отвечайте, зассыхи малолетние!

И прижала огонек сигареты к Епихиному бедру.

— Уй-я! — взвыл тот. — Никто нас не посылал! Мы сами…

— Правда? Он правду говорит?! — воркующим голосом произнесла Нинка, придавливая сигарету к тощему боку Шпинделя.

— А-а-ай! — заверещал тот. — Правду! Мы сами придумали, тетенька! Сдуру! У нас денег не было, кушать хотелось! Епиха задолжал Угрю! Двести рублей! Не жгите-е!

— Это я на твоей попочке букву «Н» написала. Чтоб ты, пизденыш, помнил, кого грабил. Меня Ниной зовут. Запомнил?

— Я не буду больше, честное слово! — выл Шпиндель.

— Это хорошо, — осклабилась Нинка, вернула сигарету в рот, сделала маленькую затяжечку. А на коже у Шпинделя остались семь коричневатых пятнышек, действительно похожих на букву Н.

— Так, — она повернулась ко второму «подследственному», — это тебя Епиха зовут?

— Да, — пробормотал тот.

— Значит, ты Угрю двести рублей задолжал и для этого коробку с баксами свистнул? Да?

— Не знал я, что там баксы! Не зна-ал! Больно же, сука! А-а-а! — орал Епиха, пока Нинка с хладнокровием гестаповки выжигала ему на заднице букву Н. А затем вдавила сигарету в кожу и не убирала до тех пор, пока там не появилась черная ямка. Запахло паленым.

— Это тебе за «суку»! — объяснила она. — Значит, ты, пидор, задолжал и сумки тырить пошел? А если б там у меня последние деньги лежали?! Если б мне детей после этого не на что кормить было? А?

Пафосные фразы насчет «последних денег» и «детей кормить нечем» Нинка произнесла в чисто воспитательных целях. У нее и деньги были не последние, и детей не имелось.

— Ну, что молчишь?!

Бычок сгорел до фильтра, и на сей раз Нинка ограничилась тем, что оттянула Епихе кожу на животе и вонзила в нее острые крашеные ногти большого и указательного пальцев.

— У-я-а! — простонал, дергаясь, Епиха. — За электроникой на последние не ходят! Пусти-и!

— Последние не последние, — прорычала Нинка, — какое твое дело? Ты знаешь, что, когда твой кореш удирал и старуху с ног сшиб, она до смерти убилась?! Ублюдки! А знаешь, что мужика, который за ним гнался, крутые как свидетеля убрали?! А знаешь, что меня из-за этих денег три кабана в задницу отодрали, а потом еще и ремнями пороли?! И сюда привезли, чтоб убить. Ты понял или нет?!





— Поня-ал! — выл Епиха, корчась от этих мучительных щипков.

— Очень хорошо, что понял… — прошипела Нинка. — Хотя, наверно, не до конца. А ты понял, что я вам сейчас могу яйца отрезать и пипихи с корнем повыдирать?! Нет?!

— Не надо-о! Тетя Ниночка, пожалейте-е! — совсем по-детски запищал Шпиндель.

— Живо толкуйте, где Жора и Сухарь! Кто их мочил и где лежат? — Нинка чиркнула зажигалкой и опалила Шпинделю волосы внизу живота.

— Уй-й! — завизжал он.

— Не знает он! — воскликнул Епиха, которому стало на секунду жалко приятеля. — Это я, случайно! Топор бросил, а он в голову попал! А пистолет потом сам пальнул и второго убил. Нечаянно мы! Нечаянно! Мы их в воронке утопили, там, у начала болота!

— Отцы-матери есть у вас? — спросила Нинка, чуть смягчившись.

— Есть… — шмыгнул носом Епиха.

— Девок уже небось трахали, а?

— Н-нет… — промямлил Шпиндель.

— А ты? — Нинка еще раз щипнула Епиху.

— Я тоже… — сознался Епиха, который часто врал Шпинделю о своих любовных победах.

— Деньги здесь? — поинтересовалась Нинка.

— Да, — ответил Шпиндель, — в рюкзаке, в кастрюльке.

— Брали оттуда что-нибудь? Хоть одну бумажку?!

— Ничего не брали, честное слово! — побожился Шпиндель.

— Там все в пачках нераспечатанных, — подтвердил Епиха.

— Проверю! — пообещала Нинка. — Не дай Бог соврали!

— Не врали мы, честно…

— Ладно. Следствие закончено, суд удаляется на совещание, — объявила Нинка и пошла к рюкзачку. Вытащила скороварку, развинтила, принялась выкладывать и пересчитывать пачки.

Пока она этим занималась, пацаны лежали и охали.

— Убьет она нас, точно убьет… — всхлипывал Шпиндель.

— Блин, неужели никого рядом нет? Так орали и никто не пришел! — скрипел зубами Епиха. — Где эти рыбаки сидят? Уши им позаложило, что ли?

— А ты бы пошел, если б кто-то орал? — вздохнул Шпиндель обреченно. — Сам бы забоялся…

Епиха промолчал, внутренне согласившись с приятелем. Но неужто эта стерва им действительно яйца поотрезает? Мороз по коже… Он представил себе, как они будут орать, когда эта отвязанная начнет их кромсать ножом, как они потом будут загибаться, истекая кровью… Бр-р!

Нинка закончила считать деньги, уложила их обратно в кастрюлю, завинтила, затолкала обратно в рюкзак, потом пересмотрела вещи, которые Шпиндель забрал у Жоры. То есть обоймы с патронами, бумажник, в котором лежало 500 баксов, три тысячи рублей и записная книжка, нож-выкидуху с острым тонким лезвием и сотовый телефон. После этого она вернулась к пацанам.

— Оглашается приговор. Короче, вас за паскудство надо бы кастрировать без наркоза и оставить тут подыхать. Но поскольку вы дураки молодые и сопливые, а я женщина жалостливая, то все будет проще. Как я из-за вас пострадала, так и вам достанется. Даже немного меньше. Оттрахаете один другого в жопы, а потом я вас высеку и оставлю тут, привязанных. Захотите уйти — корень зубами перегрызете и уйдете.

Пленники выслушали приговор со смешанным чувством ужаса и облегчения. Конечно, это лучше, чем без яиц остаться, но…

— Все понятно? — спросила Нинка.