Страница 3 из 24
«Сейчас мы используем медь», – гордо сообщал он.
На меня все эти технические подробности нагоняли скуку, но Филипп засыпал его вопросами о различных печатных процессах, пока я, стоя неподалеку, рассматривала висевшие на стенах карты. Большей частью это были копии карт, сделанных в шестнадцатом, пятнадцатом и даже четырнадцатом веке, и, глядя на них, я думала о бесстрашных путешественниках, которые первыми побывали в этих местах и открыли все эти земли.
Филипп проводил много времени в мастерской, а когда ему исполнился двадцать один год и обучение его закончилось, он стал пропадать там дни напролет, работая с Бенджамином и постигая премудрости любимой науки. Бабушка М была счастлива.
Мне не нравилось оставаться в стороне, и Бенджамин чувствовал это. Он, как и Филипп, жалел меня, потому что я родилась девочкой, что лишило меня возможности играть какую-либо важную роль в этом захватывающем деле.
Однажды Бенджамин завел разговор о раскрашивании карт. Он не сомневался, что очень скоро случится какой-нибудь прорыв и мы начнем поставлять на рынок цветные карты.
Он показал мне отпечаток. Это была не карта, а довольно сентиментальная семейная сцена. В цвете.
– Это работа человека по имени Джордж Бакстер, – сказал Бенджамин. – Только посмотрите на эти цвета. Если бы мы смогли так же раскрасить наши карты…
– А почему мы не можем это сделать? – спросила я.
– Он свой метод держал в большой тайне. Но у меня есть кое-какие мысли на этот счет. Я думаю, он использовал набор печатных форм разных цветов. Но для этого нужна правильная приводка. С картами это будет намного сложнее. Понимаете, на карте нельзя ошибиться даже на долю дюйма. Если хоть чуть-чуть сместить цвета, площадь стран получится на мили больше или меньше, чем она есть на самом деле. Это очень сложно.
– Так вы будете раскрашивать от руки?
– Пока да. А там что-нибудь придумаем.
– Бенджамин, я знаю, что делать.
– Знаете, что делать, мисс Анналиса? Поверьте, это не так-то просто.
– Вы думаете, раз это непросто, я не смогу этого сделать? Почему же?
– Ну, вы юная леди.
– Не все юные леди дуры, мистер Даркин.
– Я не это хотел сказать, мисс Анналиса.
– Тогда разрешите мне попробовать.
Закончилось это тем, что мне устроили испытание. Я справилась неплохо, после чего мне дали для раскрашивания настоящую карту. Ах, как же мне понравилось с ней возиться! Эти синие-синие моря… Мой любимый цвет! Работая над картой, я слышала, как волны разбиваются о коралловые берега. Я видела смуглых девушек с цветами на шее и на лодыжках, я видела голых темнокожих детей, бегущих в воду, и длинные каноэ, рассекающие волны. Я перенеслась туда, к ним.
То были дни, наполненные приключениями. Я поднималась в горы и пересекала реки. И все это время думала о тех местах, которые еще только предстояло открыть.
Бенджамин Даркин думал, что я должна уставать от работы, но он ошибался. Чем упорнее я работала, тем больше работа меня захватывала. И у меня все получилось так, как я задумывала. Никто бы не сказал, что я испортила карту неаккуратным раскрашиванием. Изучив мое творение, Бенджамин признал его совершенным.
Мало-помалу я начала постигать искусство картографии. Я изучала старинные карты и интересовалась мастерами, которые их сделали. Бенджамин показал мне копию птолемеевской карты миры, сделанной примерно в 150 году н. э., и рассказал, что даже великий Птолемей учился у Гиппократа, жившего за три столетия до него. Я увлеклась еще больше, и все те волшебные дни проходили в мыслях о далеких местах и людях, которые побывали там много-много лет назад и нанесли их на карты, чтобы потомки могли их найти без труда.
Бабушка М иногда приходила и смотрела, как я работаю. Ее глаза светились от удовольствия. Внуки стали для нее отрадой, ведь они оба погрузились с головой в захватывающий мир карт. О другом она и не мечтала. По натуре бабушка М была человеком деятельным и больше всего любила устраивать жизни других людей, не сомневаясь, что сделает это лучше, чем они сами.
К этому времени она уже решила, что Филипп должен жениться на достойной девушке, которая станет жить в усадьбе и родит новых Мэллори, чтобы было кому продолжать заниматься изготовлением карт в Грэйт Стэнтоне, но чтобы титул сквайра при этом остался в Литтл Стэнтоне. Что же касается меня, она начала понимать, что ни Джеральд Гальтон, ни Чарльз Фентон мне не подходят. Она приняла решение ждать, пока не появится кто-то, лучше вписывающийся в ее представление о соответствии.
Для меня это стало облегчением, дало возможность продолжать предаваться моим умозрительным приключениям в мастерской и наслаждаться жизнью в усадьбе.
Усадьба наша была очень интересным местом, хотя, конечно же, человек, здесь родившийся и проживший всю жизнь, был склонен это забывать. Начать хотя бы с того, что здесь водились привидения. На третьем этаже был один темный угол, где здание имело очень необычную форму. Находился он в конце коридора, который обрывался в самом неожиданном месте, как будто строителям надоело работать, и они закончили его, не доведя до конца.
Вечером, когда темнело, слуги не любили ходить по этому коридору в одиночку, хотя сами не могли объяснить почему. Просто того, кто туда входил, охватывало непонятное беспокойство, возможно, из-за разговоров о том, что в усадьбе много-много лет назад якобы замуровали в стену какого-то человека.
Когда я попыталась что-то разузнать у бабушки М, мне было сказано:
– Вздор. Ни один Мэллори не совершил бы подобной глупости. Это было бы крайне вредно для здоровья живущих в доме.
– А монахов иногда замуровывали, – заметила я.
– Так то монахи… К Мэллори это не имеет никакого отношения.
– Но это было так давно.
– Дорогая моя Анналиса, все это сущий вздор. Ступай-ка ты лучше к миссис Гоу да отнеси ей телячьего студня, она опять расхворалась.
Миссис Гоу много лет служила у нас экономкой, а теперь жила с сыном за складом строительных материалов, между Литтл и Грэйт Стэнтонами.
Я всегда восхищалась бабушкой М, которая могла расправиться с замурованными предками так же решительно, как с бабушкой К.
Однако то место в коридоре не шло у меня из головы. Я, бывало, приходила туда ночью, и там меня неизменно охватывало странное чувство, по телу как будто проходил холодок, а однажды мне показалось, будто что-то легонько прикоснулось к моему плечу, и я даже услышала чей-то свистящий шепот.
Я пыталась создать нечто из давних слухов точно так же, как выдумывала коралловые берега, раскрашивая карту.
Я наведывалась на могилу матери и следила за тем, чтобы растущие рядом кусты были ухожены и аккуратно подрезаны. Я часто думала о ней. Мне она представлялась такой, какой ее описывала бабушка К, которая всегда плакала, когда разговор заходил о ее Флоре. Флора была слишком хороша для этого мира, рассказывала ее мать, она была красавицей, нежной, ласковой девочкой. Замуж она вышла в шестнадцать, и Филипп родился через год, так что, когда она умерла, ей было всего двадцать два.
Я смогла сказать бабушке К, как мне жаль, что это из-за меня умерла ее дочь. Подобного нельзя было говорить бабушке М, потому что на это она тут же ответила бы: «Вздор. Ты об этом ничего не знаешь, и потому не тебе об этом судить. Она была слабым существом. Такое случается».
Бабушка К была человеком более сентиментальным. Она говорила, что моя мать добровольно пожертвовала жизнью ради меня. Но от этого мне становилось еще неспокойнее на душе. Нет ничего хуже, чем осознавать, что ради тебя кто-то пошел на огромные жертвы.
Из-за этого я разговаривала с бабушкой К о своей матери куда реже, чем мне хотелось.
Но это не мешало мне навещать ее могилу. Я посадила там розовый куст и розмарин «на память». Я ходила туда тайком, не хотела, чтобы даже Филипп знал о том, как меня мучает совесть за то, что мать умерла из-за меня. Иногда я разговаривала с ней вслух, рассказывала, как я надеюсь, что она счастлива там, где находится, и как мне жаль, что она умерла, производя на свет меня.