Страница 171 из 268
Маргитка гневно обернулась на последний вопрос Кузьмы, прошила его василисковым взглядом и взмахнула унизанной браслетами рукой, подавая знак. Вступили гитары. Маргитка, откинув голову, пошла по паркету.
Несколько раз мимо Ильи проплыло её недвижное лицо с опущенными глазами и плотно сжатыми губами. Он даже обрадовался, когда пришло время участить ритм, и Маргитка, раскинув руки, всё-таки улыбнулась "на публику".
Она плясала спиной к хору, и Илья видел лишь её качающиеся косы, ходящие ходуном плечи, прыгающие кольца серёг. С нарастающей тревогой он видел, что пляшет девка хуже некуда, то и дело теряет ритм и даже руки поднимает, как деревянная. Под конец Маргитка сбилась в своей фирменной чечётке и, не встрянь вовремя Кузьма с "переходным" аккордом, провалила бы всю пляску.
Однако в зале этого не заметили, и аплодисменты Маргитка всё-таки сорвала.
Поклонившись, она поспешно вернулась на своё место.
– Что случилось, девочка? - не выдержал Илья.
– Ничего, - не оборачиваясь, чуть слышно сказала она. И больше не пошла плясать.
Что с ней, мучился Илья, что с ней? Почему она за весь вечер даже глаз на Паровоза не подняла? А тот, наоборот, на неё одну и смотрит, каторжная морда… Вот закатать бы в глаз гаду… Справился бы и не вспотел, хоть тот точно лет на десять моложе. Юшкой бы умылся, хитрованец чёртов… Занятый кровожадными мыслями, Илья не сразу увидел знак Ваньки Конакова и очнулся лишь от отчаянного шипения Кузьмы прямо в ухо:
– Эй, Смоляко, примёрз, что ли? Вам с Дашкой идтить! Просыпайся, морэ!
О, дэвлалэ… Никогда ещё Илье так не хотелось бросить гитару на пол, плюнуть сверху, послать всех к чёртовой матери и уйти. Но рядом, прямая, как столбик, стояла дочь в своём новом белом платье, теребила в пальцах кисти шали, и куда было деваться? Руки дрожат, проклятые… Только бы выход девочке не сорвать! Выпить бы, тем более что Митро нету… Жаль, поздно уже. Илья вышел вслед за дочерью вперёд, незаметно развернул её лицом к залу. Словно из-за стены слышал голос Ваньки Конакова, объявляющего, что сегодня для дорогих гостей поёт новая прекрасная певица из табора Дарья Смолякова.
– На дар, дадо, саро мишто явэла[127], - вполголоса сказала Дашка, и Илья виновато подумал, что говорить такие слова должен был он. Но дальше думать было некогда, потому что Дашка мягким жестом попросила у зала тишины, и он взял первый вступительный аккорд.
Начала Дашка низко и тихо, словно раздумывая.
Расставаясь, она говорила:
"Не забудь ты меня на чужбине.
Одного лишь тебя я любила
И любовь сберегла, как святыню…"
Ещё не было взято ни одной сильной ноты, а в зале уже встала тишина, в которой явственно слышались дальние грозовые раскаты. Все взгляды обратились на тоненькую фигурку в белом платье, стоящую впереди хора. Лицо Дашки было, как всегда, безжизненным, немигающие глаза, казалось, смотрели поверх голов посетителей в чернеющее в открытом окне небо.
На втором куплете Илья уже начал тревожиться всерьёз - Дашка и не думала "показывать голос". Успокаивало лишь то, что зал внимательно слушал. Даже за столиком купца Вавилова положили вилки. И только Сенька Паровоз не отрываясь смотрел куда-то за спину певицы, и Илья знал, что он смотрит на Маргитку. Машинально он задел струны чуть сильнее, чем следовало, - и Дашка, словно только этого и дожидаясь, возвысила голос, и в зазвеневших нотах послышались и боль, и надежда, и смертная тоска:
Одному лишь тебе говорила
О любви бесконечные речи,
Одному лишь тебе дозволяла
Целовать свои смуглые плечи…
"Настька научила так петь…" - ошеломлённо подумал Илья. Краем глаза он заметил, что у дверцы буфета столпились половые, что сам Осетров, поглаживая бороду, внимательно смотрит на Дашку. В окнах ресторана замелькали чьи-то лица. А Дашка, "застыв" голосом на высокой отчаянной ноте, вдруг устало улыбнулась залу, чуть опустила голову, и Илья чуть не перекрестился от страха - удержала лишь гитара в руках, - до того Настькины были эта улыбка, этот жест. Бог милосердный… откуда? Ведь не дочь же она ей!
Для тебя одного не страшусь я
Покраснеть перед миром суровым,
Для тебя одного лишь солгу я
И душой, и улыбкой, и словом.
Голос, освобождённый голос, родившийся в выжженной солнцем степи, бился в потолок ресторана. Только сейчас Дашка показала, на что способна.
Впечатление усиливалось тем, что исполнительница оставалась неподвижной и стояла прямая, тонкая, глядя немигающими глазами в грозовое небо за окном. Зал молчал. Илья видел взволнованные лица, слёзы в карих глазах актрисы Несветовой, стиснутые на камчатной скатерти кулаки капитана Толчанинова, по-детски полуоткрытый рот сочинителя Веретенникова. Где-то совсем рядом послышался сдавленный всхлип. Илья скосил глаза - и увидел залитое слезами, бледное лицо Маргитки, зажимающей рот скомканной шалью. "Бог ты мой, да что же с ней?!" Дашка чуть заметно кивнула Илье. Он едва сообразил, что нужно убавить звук, и звенящий от отчаяния голос снова упал, зазвучал устало, почти равнодушно:
Для тебя одного лишь солгу я
И душой… и улыбкой… и словом.
Дашка закончила на чуть слышной горькой ноте. Закрыла глаза. Илья опустил гитару. Тишина. Голубой просверк молнии за окном. "Сейчас грохнет", - машинально подумал Илья. И "грохнуло" - аплодисменты, крики, скандирование из-за стола студентов: "Бра-а-аво!!!" - и ударивший гром утонул в этом взрыве голосов. Лицо Дашки стало испуганным, она отшатнулась, споткнулась, неловко ухватилась за рукав Ильи.
– Стой! - шёпотом приказал он.
Но Дашка уже и сама взяла себя в руки, вздохнула, слабо улыбнулась и осторожно шагнула вперёд - кланяться. Илья пошёл за ней и правильно сделал: в следующий миг Дашку чуть не сбил с ног кругленький, тяжело пыхтящий купец Вавилов, размахивающий, как штандартом, пачкой ассигнаций. За Вавиловым налетел Толчанинов с букетом лилий, его оттеснил Веретенников, орущий на весь ресторан бледному Заволоцкому: "И после этого вы мне будете говорить, что цыганская песня умерла?!" А затем все трое поспешили освободить дорогу порывисто подошедшей прямо к хору актрисе Несветовой. Та величавым жестом отстранила поклонников, обратила на миг к залу взволнованное по всем правилам лицо с блестящими от слёз глазами и своим знаменитым хрипловатым контральто произнесла:
– Как странно, что ты понимаешь, о чём поёшь. Ты ещё слишком молода…
Впрочем, это быстро пройдёт. - Она тонко улыбнулась залу, пожала руку недоумевающе молчащей Дашке и эффектным движением сняла с пальцев все кольца. - Прими эту пыль из моих рук. И пой всегда так, как сегодня.
"Пыль" Дашка сунула отцу, и Илья поспешил поскорее спрятать мерцающую пригоршню в карман, опасаясь, как бы актриса не передумала. А за Несветовой с воплями "Браво! Брависсимо! Бесподобно!" ворвалась толпа студентов, которые тут же подняли Дашку на руки. Но тут дебютантка перепугалась по-настоящему и закричала в голос. Илье пришлось бесцеремонно растолкать учащуюся братию, схватить всхлипывающую Дашку в охапку и унести из зала.
Но зато что началось в "актёрской"! Первым на Илью налетел, крича и размахивая руками, Кузьма, за ним накинулся Ванька Конаков, следом навалилась всеми семью пудами Стешка, и Илья чудом удержался на ногах.