Страница 142 из 268
Дрогнули гитары Митро, Кузьмы и Якова Васильевича. Голос Насти взял первые ноты, и в зале стало тихо-тихо.
Не пробуждай воспоминаний
Минувших дней, минувших дней,
Не возродить былых желаний
В душе моей, в душе моей…
Илья едва касался струн. Украдкой, словно боясь чего-то, смотрел сбоку на жену. Настя сидела очень прямо на самом краю стула, руки её сжимали концы шали. Голос лился свободно и чисто, без усилий, но душа переворачивалась от каждого слова старинного романса. Никогда, вдруг ясно понял Илья, никогда, ни разу за все годы с ним она не пела так.
Краем глаза он заметил: ни за одним столом не ели и даже не прикасались к бокалам. Разговоры смолкли ещё раньше. Все как один сидели развернувшись к хору, все глаза были устремлены на Настю. А она, не поднимая ресниц, вела мелодию, и Илья видел, как бледнеет её лицо, как вздрагивают пальцы, сжимающие край шали, и как бежит по щеке непойманная, неостановленная, прозрачная слёзка. Господи… Неужели вправду только мучилась она с ним столько лет?!
Последний раз вздохнула гитара Митро, замерла под потолком последняя чистая нота. Илья мельком взглянул на Якова Васильева. Тот тоже стоял бледный, и его рука, лежащая на грифе гитары, чуть заметно вздрагивала.
А в следующий миг зал взорвался аплодисментами и криками: "Браво!", "Прелестно!", "Просим ещё!". Настя поднялась на поклон, и Илья с облегчением перевёл дыхание. Посмотрел на столик Толчанинова, но ни капитана, ни его спутницы там уже не было. Ушли в кабинет, подумал Илья и даже слегка обиделся: что это за манера - уходить, не дослушав песни? А ещё поклонник старый… Но в это время хор грянул "Мороз будет", и Илье стало некогда размышлять о невоспитанности Толчанинова: пора было работать.
Вечер перевалил за вторую половину, в зале стало душно и шумно, воздух загустел, запах вином и сигарами. Уже кого-то половые аккуратно препроводили к выходу, уже пьяный купец, стуча вилкой по столу, во всё горло требовал спеть "Со святыми упокой" по какой-то Эльвире, и уговаривать его двинулся через зал сам Осетров. Пора было идти по кабинетам.
К Якову Васильичу подлетел юркий мальчишка и доложил, что "в первом нумере господа и барыня замучались дожидаючись".
– В первом? - переспросил Яков Васильевич, и Илье показалась усмешка в его глазах. - Что ж, скажи - сейчас будем.
В кабинете горели свечи, стол под камчатной скатертью был уставлен бутылками, бокалами, закуской. Сначала Илье показалось, что кабинет полон людей. Но при пересчёте оказалось всего трое, четвёртой была дама Толчанинова. Когда цыгане вошли, господа поднялись из-за стола. К великому изумлению Ильи, в руках одного из них появилась гитара. Зазвенели струны, и господа запели перед смеющимися цыганами:
Как цветок душистый аромат разносит,
Так бокал налитый Настю выпить просит!
Выпьем мы за Настю, Настю дорогую,
Свет ещё не создал красавицу такую!
Пели, на взгляд Ильи, из рук вон плохо, фальшивя на все лады и перевирая мотив цыганской величальной песни. Спасала положение лишь барыня, уверенно ведущая первый голос высоким сопрано. И голос этот показался Илье страшно знакомым. В памяти тут же всплыли строки романса "Ночи безумные, ночи бессонные…", и против воли вырвалось:
– Зинка?!.
Илья сказал это тихо, но барыня тут же взглянула на него, улыбнулась, сверкнув зубами из-под вуали, резким движением откинула вуаль, - и глазам поражённого Ильи предстала постаревшая, но без единой седой нити в волосах Зина Хрустальная.
Песня кончилась, Зина первая кинулась к хору, обняла Настю, и кабинет наполнился радостными возгласами:
– Настька! Настенька! Боже мой, как ты? Господи, сколько лет!.. Ох, какая ты стала! Чёрная, вся чёрная, как… как… как муж твой! Право! Да как ты сумела только, скажи?!
– Зиночка… Тебя и не узнать! Графиня уже?
– Да, слава богу. Мне и ни к чему было, а вот детям…
– А где граф? Жив он?
– Скачет, родимый, поспешает. Скоро будет.
Понемногу Илья узнал и остальных. Весьма упитанный черноволосый господин с красным лицом в коричневой паре оказался поручиком Строгановым, которого Илья помнил тоненьким мальчиком в гусарской форме. В сутулом человеке с лысиной во всю голову и в невообразимом, серобуро-малинового цвета сюртуке он едва распознал музыканта Майданова, которому Настя пела оперные арии. Это были старые друзья цыганского дома.
– Каков сюрприз, Настя? - Строганов, пыхтя, пробился сквозь окруживших Настю цыган. - Это, между прочим, моя затея! Может, несколько нескладно, но зато с большой душой! Зинаида Алексеевна, правда, попервоначалу была в ужасе…
– Нет-нет, бесподобно получилось, Никита Сергеевич, шарман! - великодушно сказала Настя, протягивая Строганову обе руки для поцелуя. - Вам не стыдно и у отца в хоре петь, только, верно, несолидно. Вы не генерал теперь?
– Како-о-е… - отмахнулся Строганов короткой рукой. - Майор в отставке к вашим услугам.
– Женаты?
– Есть такой грех. Три дочери на выданье, а вот - бросил всё и примчался, чтобы тебя увидеть.
– А вы, Алексей Романыч? - Настя обернулась к Майданову, стоящему рядом и подслеповато помаргивающему за стёклами очков. - Помните, как мы со Стешей для вас дуэт Татьяны и Ольги пели?
– Такое не забудешь! - слегка заикаясь, сказал Майданов. - Верите ли, сколько потом слушал певиц - и классических, и народных, - так, знаете ли, ни одна даже отдалённо вас не напоминала. Почему, ну почему вы меня не послушали, Настасья Яковлевна?
– В чём не послушала? - смеясь, спросила Настя. - В том, что в оперу не пошла? Только мне там и место, цыганке! Всяк сверчок знай свой шесток, тогда и плакать не придётся.
Толчанинов тем временем вполголоса разговаривал с Яковом Васильевым.
Илья прислушался.
– Яков Васильич, я помню прекрасно, что это не полагается, но не разрешишь ли сегодня Насте посидеть с нами? Вот здесь, за столом? Она ведь наша гостья, из-за неё мы здесь, и Ваня Воронин будет с минуты на минуту…
– Что ж вы у меня спрашиваете, Владимир Антонович? У ней хозяин есть.
Если он позволит - пусть садится.
– Илья? Он здесь? - Толчанинов быстро обернулся к хору. - Чёрт возьми, как это я не узнал сразу! Здорово, Илья, ты и не переменился ничуть, всё такой же дьявол!
– Где уж нам в дьяволы, Владимир Антонович, - без улыбки отозвался Илья. - Это только вашему благородию впору.
– Но как же ты посмел?! - вознегодовал Толчанинов. - Как ты мог увезти от нас Настю?! Ты же, фараонов сын, сам не представляешь, чего лишил Москву!
– Я её на верёвке не тянул, сама решила.
– М-да-а… - вздохнул Толчанинов. - Может, разрешишь ей хотя бы посидеть с нами?
– Не держу, - пожал плечами Илья.
Настя, улыбнувшись мужу, прошла к столу и села рядом с Зиной Хрустальной. Господа расположились рядом. Строганов налил Насте вина, и та, поблагодарив кивком, едва пригубила мерцающую красной искрой жидкость.
Хор негромко затянул "Матушку-голубушку".
Илья пел вместе со всеми, стараясь не показывать испортившегося настроения. Он сам не знал, отчего вдруг так царапнула сердце эта встреча с господами. Может, просто по привычке… Ведь он на стену лез тогда, семнадцать лет назад, когда Настька сидела среди них и пела им романсы, и маленький Строганов, схватив её на руки, носился по комнате, выкрикивая стихи, а всегда над всем смеющийся Толчанинов со слезами на глазах целовал её руки. А Сбежнев, князь Сбежнев… Слава богу, хоть этого тут нет. "С ума сошёл, морэ? - испуганно спросил Илья сам себя. - Не перебесился, мало?" Он напомнил себе, что прошла куча лет, что Настька давно не та, что прежде, и господа - не мальчики, что никому уже не придёт в голову засунуть цыганскую девчонку в тройку и умчать к венцу, что они сидят и разговаривают с ней лишь по старой памяти. Но все эти уговоры не помогали. Не помогали, хоть плачь, - стоило Илье взглянуть на радостное, помолодевшее на десяток лет лицо Насти, с которого, казалось, исчезли бороздившие его шрамы, стоило услышать её смех, увидеть тонкую руку, тонущую в ладонях Толчанинова – так же, как прежде… "Принесло куму на родную сторону", - с неожиданной злостью подумал Илья и отвернулся. И только сейчас заметил, что мелодия изменилась. Гитары теперь играли плясовую в самом начале - медленном, притворно величавом. Спохватившись, Илья сменил лад, посмотрел на Митро – не заметил ли тот его ошибку? Митро поймал взгляд, но понял его по-своему и чуть заметно улыбнулся, кивнул - мол, смотри…