Страница 4 из 36
— Ладно, - ударив себя веником, сказал Кумоха.— Завтра пойду к Тайпо…
Бежали в лесу тропки и стежки, вились, змеились, сходились и расходились. Чем к селу ближе, тем их больше, тем они приметнее среди палой листвы. Наконец, как нитки сплетаются в веревку, сплелись они все вместе, стали дорожкой, а та слилась с другими и обратилась в дорогу.
Дорога лесная вся в узлах корней, в хребтинах — из земли, как ребра большого зверя, корни лезут. По краям дорога изъедена, будто ее по ночам дикие звери грызут. Но все-таки дорога! Значит, и село близко!
А в селе самый большой двор и самый большой дом у Тайпо.
Возле церкви богатый хозяин построился. Хитро дом стоит: издали если смотреть, то крест словно в крышу Тайпо воткнут.
Постройки во дворе богача приземистые, коренастые, как сам Тайпо. Амбар, зерном набитый, словно брюхо обжоры, вперед торчит. Забор крепкий, бревенчатый. Ворота сразу не откроешь: сначала одну створку отвести надо, потом вторую— уж очень тяжелы.
Кумоха стучать в ворота не стал, ухватился за гребень забора да и перемахнул через него.
Собака, что на цепи сидела, так ему удивилась, что даже не тявкнула. А сам Танпо посреди двора стоял, трубку курил, даже и не вздрогнул, словно ждал Кумоху. Только борода ходуном заходила и в глазах рыжие костры от радости заполыхали.
— Отец…— глубоко затянулся Тайпо и словно вместе с дымом выдохнул слово,— прислал?
Кумоха кивнул.
Богатый хозяин вперед пошел, Кумохе, как исправному работнику, положено следом шагать.
Подошли к сараю. Наверху сеновал. Тайно трубкой показал на сено.
— Тепло,— сказал Тайпо.
Кумоха понял: пока еще тепло, можно спать здесь.
Опять кивнул согласно и забросил свою тощую котомку на сено.
Из дома вышел лежебока Юсси. Его безоблачные голубые глаза с интересом уставились на Кумоху. Парни были ровесниками и встречались не один раз, но Юсси каждый раз рассматривал Кумоху так, словно впервые его видел.
Рослый, широкоплечий Кумоха казался вдвое больше плотненького, узкоплечего, уже слегка пополневшего Юсси. Когда Юсси подошел к Кумохе вплотную, то оказалось, что соломенно-золотистая борода Кумохи достает Юсси до затылка.
— Сын,— сказал Тайпо, кивнув на Юсси.
— Знаю! — Кумоха похлопал Юсси по плечу.— Здравствуй!
Лежебоку это рассердило: его, хозяйского сына, по плечу, как ровню, бьет работник!
Он отошел на шаг от Кумохи, оглядел его.
— Этот чурбан будет нашим работником? — спросил Юсси отца.
Тайпо кивнул.
Кумоха огляделся по сторонам.
— Чего смотришь? — усмехнулся Юсси.
— Где, какой чурбан? — Кумоха недоуменно посмотрел на Юсси.
— Чурбан — это ты! — радостно засмеялся Юсси.
Кумоха молча и неторопливо схватил Юсси за плечи так,
что тот рукой шевельнуть не мог. Потом, шумно вздохнув, метнул лежебоку, как бревно, прямо на сеновал.
Юсси что-то пискнул на лету и уткнулся головой в сено.
Тайпо испугался, даже заговорил быстро, без обычных пауз между словами, борода заметалась туда-сюда:
— А ежели бы ты не в сено, а в жернов попал?
— Да, пожалуй, жернов мог бы разбиться,— задумчиво промолвил Кумоха, и в глазах его сверкнули веселые искры.— Но я точно метил — в сено. Оно мягче.
Юсси вылез из сена, отплевываясь и чихая, спустился по лестнице вниз. Он долго вытаскивал сухие травинки изо рта, ушей, носа, бороды и усов.
Тайпо успокоился, невозмутимо продолжал курить трубку.
— Будешь знать разницу между чурбаном и лесорубом,— сказал Кумоха.
— Чхи… кхе… хе…— отозвался Юсси.
— Будет,— за сына ответил богатый хозяин—Теперь будет.
Юсси беззлобно погрозил кулаком Кумохе и поплелся к дому.
— Обиделся почему-то! — удивился Кумоха и засмеялся так громко, что собака на цепи вздрогнула и залаяла.
— Молодой еще,— кивнул вслед сыну Тайпо.— При доме держу.
— Пусть на работе в лесу помучается, человеком станет,— сказал Кумоха.
— Он… болеет немного…— отвел рыжие глаза Тайпо.
— Сытый, известно, болеет от безделья.
— Ну, ты у меня!..— с угрозой произнес богач.— От безделья не заболеешь!
— Значит, сыт я буду? — весело спросил Кумоха.— И на том спасибо, хозяин!
— Дома и вода — еда.
— Так это ты, хозяин, у себя дома, а я нет. Мне одной воды мало.
— Что ж, молоком тебя поить? — Глаза Тайпо угрожаю-ще потемнели.
— А мне в пищу годится все, что мягче камня,— улыбнулся Кумоха.
Пока шел этот разговор, солнце уже успело миновать крест на церкви и начало склоняться к западу.
— Слышал я про тебя всякое,— запыхтел трубкой Тайпо.— Своевольничать любишь. Силы девать некуда. Вон как бедного Юсси швырнул… И на каких хлебах тебя отец таким вырастил!.. Работать у меня будешь, как я сказал, три года. Делать все, что прикажу. Если чего не осилишь, еще год прибавляется. Два приказа не выполнишь — два года прикину…
— Чего уж яснее,— сказал Кумоха.
— Три ошибки сделаешь — на три лишних года останешься…
— Я до десяти считать умею, хозяин. И работы не боюсь. Но и у меня есть условие.
— Работники свои условия будут ставить тогда, когда моя трубка без табака задымит! — рассердился Тайпо.
Но Кумоха, словно не замечая слов хозяина, продолжал: - Чтобы, кроме тебя, мне никто не приказывал. Ни твоя жена, ни твой сынок Юсси. Только тебя одного слушать буду — запомни.
Тайпо согласно кивнул головой. Ему понравилось, что Кумоха, лесоруб неотесанный, пень пнем, а власть хозяина признает.
— Значит, подрядились, —выколачивая трубку и пряча ее в карман, произнес Тайпо.— Теперь, в случае чего, пеняй на себя!
Солнце успело уже сесть на верхушки далекого леса, и на село начали спускаться сумерки. А от сумерек до ночи, как известно, рукой подать.
Богач пошел в дом, а Кумоха взобрался на сеновал.
Про то, как Кумоха заставил Тайпо вместо одного слова говорить два
О Кумохе-лесорубе рассказывают много всяких историй. Среди них есть и такая: как он за один день сто саженей дров нарубил.
На самом деле все произошло несколько по-иному. Как? А вот как.
Первую свою ночь на дворе Тайпо Кумоха провел на сеновале.
Заря только занялась, как хозяйка нового батрака разбудила — завтрак на столе.
Бездельник Юсси еще спал — ему рано вставать было ни к чему.
— Помолимся,— сказал хозяин Тайпо, едва Кумоха взялся за ложку.
Кумоха только плечами пожал; хозяину, может, есть за что благодарить бога и попов — вон сколько добра нажил! — а работнику на бога надежда плохая. Но промолчал — подождал, пока Тайпо пробормочет молитву.
Когда хозяйка (тихая, худая, из-под платка глаза бегают, как бусинки мышиные) поставила на стол загусту — мучную болтушку — да два ломтя хлеба Кумохе подвинула, то Кумоха усмехнулся, ложку отложил.
— Я, хозяйка, ем караваи хлеба в один присест. А при такой еде и работы с меня не спрашивай.
Тайпо кивнул жене: мол, дай ему, сколько съест.
И сказал, хлебая загусту:
— Он в лес пойдет. Пока двадцать пять саженей не нарубит, там жить будет.
Кумоха кивнул головой: дескать, понял, сделаю.
В А может, уж сразу пятьдесят? — замирая от радости (того же на полгода хватит!), проговорила хозяйка.
— Он только мои приказы исполняет! — хлопнул ладонью по столу Тайпо.— А я сказал — семьдесят! И все!
Кумоха вытер последним куском хлеба миску, поглядел весело на хозяина с хозяйкой:
— Семьдесят так семьдесят. Только мне на такую работу две недели нужно.
— За две недели — сто саженей! — сказал Тайпо.— И каравай хлеба в придачу! Не исполнишь — хуже будет. Уговор помнишь? С делом не справился — еще на год у меня в работниках останешься.
Хозяйка почтительно смотрела на мужа: вот какого работника заполучил Тайпо, теперь родственники умрут от зависти!
И не удержалась, добавила:
— Да чтоб все дрова были трехвершковые, не меньше!
Юсси высунул голову с печки, радостно зачмокал: сто саженей трехвершковых дров десять лесорубов обычно целую неделю готовят, да и то, если днем и ночью работают. Это даже глупый Юсси знал.