Страница 92 из 154
После обеда пришел Студенцов. С видом хозяина, давшего приют дорогому гостю, директор оглядел палату, не оставил без внимания стол, убранный цветами, и, не задавая больной ни единого вопроса, заговорил. Он жаловался, что работы по исследованию рака теперь замрут. Без нее положительно некому это делать. Ее болезнь протянется месяца полтора, хоть самому на это время переходи в лабораторию. После операции ей будет нелегко наверстать упущенную работу.
Он говорил деловито, спокойно, все выглядело так, словно в институте возникло досадное обстоятельство, заминка, которая потребует времени, после чего все встанет на место. Последняя помеха исчезнет с операцией, неудобства которой ограничиваются тем, что лаборатория временно выйдет из строя.
Елена Петровна не удивилась тому, что услышала. И уверенность, с какой это было изложено, и плохо скрываемое недовольство тем, что исследованиям будет нанесен ущерб, убедили ее, что дело обстоит именно так. Она только подумала, что Яков Гаврилович — этот великий мастер хирургии — слишком уверен в благополучном течении болезни. Даже ему не следовало бы так решительно утверждать, что в полтора месяца с опухолью будет покончено. Можно было бы об этом поспорить…
— Меня несказанно радует, — продолжал Студентов, — что Андрей Ильич взял на себя операцию. Втроем со Степановым мы вас отстоим. За счастливый исход ручаюсь. Нет худа без добра, хорошо, что опухоль расположена именно на задней стенке пищевода.
Дальше следовали рассуждения о том, как много в этом преимуществ для хирурга.
Елене Петровне показалось, что он многозначительно подмигнул и выражение его лица стало загадочным. Странно, он, должно быть, забыл, что она врач и не так уж наивна, чтобы каждому намеку обрадоваться.
— Есть у нас еще один козырь, — закончил Студенцов, — уж этот не подведет нас.
Голос его прозвучал обнадеживающе, и больной стало вдруг легко. С ее напряженного лба сбежали морщины, и маленькие ручки на одеяле замерли в недоумении, капризно сложенные губы хранили молчание.
— Ваша болезнь многому меня научила, — с чувством раскаяния произнес он, и глаза его покрылись непроницаемой поволокой. — У меня скверное обыкновение не объяснять помощникам своих творческих планов. Мне казалось, что сотрудник поддастся искушению мне угодить и невольно натворит ошибок. Желание — великая сила, отбиться от него нелегко. Своей ошибкой я обязан тому, что у меня в лаборатории — не друзья и советники, а лишь послушные, старательные руки. Если бы наши сотрудники были посвящены в мои расчеты, они и без вас смогли бы продолжать свое дело.
Это неожиданное признание не понравилось Елене Петровне. Оно было, как ей казалось, некстати. Стоило ли прерывать серьезный разговор ради праздных размышлений о формах экспериментальной работы. Куда делась тактичность Якова Гавриловича, можно подумать, что судьба лабораторных изысканий занимает его больше, чем здоровье и жизнь ассистентки. «И вовсе не потому прячет он свои планы, что опасается ошибок учеников», — в сердцах подумала Елена Петровна. Он как–то шутя сказал ей другое: «Не зная моих расчетов, помощники не узнают и о моих провалах. Ведь иной раз бывает, что планов нет, явилась мысль, обдумать ее некогда или не хочется, отдаешь ее проверить в лабораторию… Где уверенность, что после десятого — двадцатого провала иному сотруднику не придет в голову, что в институте вообще планов нет, их шеф только и знает, что гадает…»
Больная все еще молчала, но умоляющий взгляд ее просил его вернуться к прежнему разговору.
Студенцов встал, попрощался и вышел. Он понял ее, понял отлично, но продолжать беседу в его расчеты не входило. Вся речь была заранее обдумана, каждой фразе отведено свое место, слова расставлены на виду, как фанерные орудия на мнимых позициях. Лишнее слово могло бросить тень на искусно исполненную композицию. Рисковать было опасно…
Долго еще после ухода Студенцова Елена Петровна вспоминала и перебирала в памяти то, что услышала от него. Над некоторыми фразами задумывалась, повторяла их про себя. Полтора месяца, ведь они промелькнут как неделя… Яков Гаврилович серьезный человек и не будет бросать слов на ветер. У него доброе сердце, он не станет лгать…
Ассистентка Елена Петровна Сорокина не поверила бы, что с злокачественной опухолью легко так разделаться, но больная женщина в палате с голубыми панелями не могла этому не верить, потому что страстно хотела верить. «Хорошо, что опухоль находится на задней стенке пищевода», — вспоминала она и радовалась этому как избавлению. Ассистентка Елена Петровна участвовала в таких операциях множество раз и расположению опухоли никогда раньше не придавала такого значения. Теперь она готова была утверждать, что ей повезло, и операция казалась не такой уже страшной.
Приходу Евдоксии Аристарховны предшествовала шумная сцена, разыгравшаяся у самых дверей палаты. Сильный грудной голос, лишенный мягких интонаций, обрушивался на другой, более слабый и визгливый. Слова и фразы, сухие и гулкие, как удары по бубну, заглушали другие, более ровные и тихие. Пока это состязание продолжалось, Елена Петровна с досадой ждала появления старшей сестры. Она все еще находилась под впечатлением того, что услышала от Студенцова, думала над этим и не могла и не хотела с этими мыслями расстаться. Приятно было лежать с закрытыми глазами и повторять про себя: «Есть у нас еще один козырь, уж этот нас не подведет». Или: «Мы вас отстоим… За счастливый исход ручаюсь!» От этих слов на душе становилось легко и в голове наступало просветление. Ассистентка знала прямой характер старшей сестры и опасалась, как бы неосторожное слово Евдоксии Аристарховны не поколебало этого спокойствия.
Когда больная открыла глаза, перед ней стояла знакомая фигура со сложенными на животе руками. Голова со взбитой прической золотисто окрашенных волос показалась ей драгоценной вазой на массивном постаменте. Внизу из–под халата выступала зеленая кайма шерстяного платья, изящно отороченная шелком, за раскрытым воротом виднелся сверкающий белизной воротничок.
— Извините меня, Елена Петровна, за каприз, — сказала она, употребив немало усилий, чтобы голос зазвучал мягко и приветливо, — хочу чаю, пить хочу здесь, и, по старой привычке, обязательно с вами.
Сестра была чем–то расстроена, но, как всегда в таких случаях, внешне выглядела спокойно. Получив согласие, она ушла и вернулась с вместительным чайником и посудой. Придвинув больной чашку крепкого чаю и вишневого варенья в розетке, она сделала несколько глотков из своего большого градуированного стакана, вздохнула и, видимо не будучи в силах больше сдержаться, заговорила:
— Приходит ко мне насмерть перепуганный Сухов за советом. «Больной, — говорит он, — заупрямился и не желает оперироваться. У него илеус, настоящий заворот кишок, упустишь — человек погибнет. Поговорите вы с ним», — просит он меня. Это что еще за мода — чужим делом сестер нагружать? Другого я отвадила бы, но секретарю парторганизации отказать неудобно. Прихожу. Заглядываю деловым порядком в историю болезни: «двадцать лет»… «студент философского факуль–тета»… «комсомолец».. • «Мне приказано, — заявляю ему, — готовить вас к операции. Говорят, вы отказываетесь, верно это, нет?» Он глаз на меня не поднимает, моргцится от боли и качает головой. «Вы умрете, — говорю я ему, — в течение суток. У нас свой патологоанатом, он вас вскроет, запишет причину смерти и тем кончится». Паренек мой перестал морщиться, глаза поднял, а в них слезы. «Прикажете, товарищ философ, к операции готовиться?» — строго спрашиваю я. Он кивает мне головой. Нахожу Сухова и говорю: «Больной согласен, можете приступать. Запомните, доктор, уговаривать больных не моя обязанность, пора самому научиться. Сделала я только из уважения к вам, как секретарю парторганизации».
Евдоксия Аристарховна сердится: и врач и больной возмутили ее. Ее вздрагивающие руки ушли в карманы халата, а лицо по–прежнему бесстрастно. Затем она большими глотками выпивает свой чай, сдвигает косынку на затылок и наливает второй стакан.